Цветы

Пир в золотых чертогах у Нерона, Почётный пир для избранных друзей... Сам кесарь созвал дорогих гостей На празднества в честь муз и Аполлона.

Сам кесарь муз избрал средь гордых жён И юных дев блистательного Рима: Особый день был каждой посвящён, И каждая была благотворима.

Уж восемь раз решали первенство́ Для новой музы брошенные кости, И восемь раз ликующие гости Меняли пир, меняли божество, --

И вот настал час для Мельпомены, Для остальной красавицы-камены. Триклиниум... От праздничных огней Горят богов изваянные лики,

Горит цветной помост из мозаики, Горит резьба карнизов и дверей, И светятся таинственные хоры. На раздвижном высоком потолке

Озарено изображенье Флоры -- В венке из роз, с гирляндою в руке: Склонившись долу светлыми кудрями, Богиня на послушных облаках,

С улыбкою весенней на устах, Проносится над шумными гостями, И, кажется, лилейные персты Едва-едва не выронят цветы...

И кстати бы! давно пируют гости; Давно в крате́рах жертвенных вино Пред статуи богов принесено И ро́злито рабами на помосте;

Давно и навык и талант прямой В науке пиршеств поваром наказан; Давно и пёс цепочкой золотой К тяжёлому светильнику привязан...

А всё ещё пирующим венков Рабыни на чело не возлагали И пышных лож ещё не устилали Живым ковром из листьев и цветов;

Но каждое покрыто было ложе Иль тигровой, иль барсовою кожей. Среди чертога ложа с трёх его сторон; Одно из их серебряною сенью: --

С приличной для пирующего ленью, Возлёг на нём сам Нерон-Аполлон. Он в одеяньи светоносца бога, Алмазами горит его венец;

Алмазами осыпанная тога На олимпийский шита образец Из белонежной, серебристой ткани; Ни обуви, ни пояса на нём;

Резной колчан сверкает за плечом; Лук и стрела небрежно сжаты в длани. У ног его Соффоний-Тигелин, Наперсник и всемощный властелитель.

За дочерей Германика когда-то В Калабрию он выпровожден был И рыбаком дни жалкие влачил, Пеняя на решение сената;

Сетями хлеб насущный добывал; Привык к труду, не знаемому с детства, И вдруг -- отец богов ему послал Нежданное, богатое наследство!

Купивши право снова въехать в Рим, Явился он средь мировой столицы, Завёл коней, возничих, колесницы И отличён был Нероном самим.

Коварный, ловкий, наглый и пригожий, Он образцом был римского вельможи. Эпикуреец, баснословный мот, Он Эбобарба изумил недавно

Своею роскошью и выдумкой забавной: На пруд Агриппы им был спущен плот, Уставленный трапезными столами И движимый десятками судов;

Придворные, одетые гребцами, Под звуки лир и голоса певцов, Вздымали мерно вёсла золотые И медленно скользили по воде;

Когда ж на тихо-дышащем пруде Заколыхались сумраки ночные, В густых садах зажглися фонари, -- И длился пир до утренней зари.

По берегам стояли павильоны; У их порогов с пламенем в очах, С венками на заёмных париках Гостей встречали юные матроны.

Бессильны кисть и слово и резец Для этих жриц и избранниц Гимена... И вот уже двурогий свой венец Сронила в море сонная Селена...

Но Тигеллин в пирах не забывал На гласных дел, ни тайных поручений... Теперь, под гнётом смутных впечатлений, В триклиниум к Нерону он восстал:

Но понемногу стал повеселее, -- И скромно улыбается Поппее. В этот день Поппея ездила с утра По форуму; пред ней рабы бежали;

Испанские мулы её теряли Подковы из литого серебра; Чернь жадная квадригу окружала Кричала: «vivat!», простиралась ниц...

Потом Поппея ванну заказала Из молока девятисот ослиц; Потом на пир заботливо рядилась: Бессценным мирром тело облила,

Бесценный жемчуг в косы заплела, И вечером в триклиниум явилась, Прекрасна -- неизменно молода, Как томная вечерняя звезда.

Под складками лазурного хитона, Прозрачного, как утренний туман, Сквозит её полуразвитый стан, Сквозит волна встревоженного лона.

Гибка, стройна, как тонкая лоза, С приёмами застенчивой девицы, Поппея на стыдливые глаза Склонила белокурые ресницы.

Казалось, эти детские уста Одни приветы лепетать умели, И в этом взоре девственном светлели Одна любовь, невинность, чистота...

Но кто знавал Поппею покороче -- Не верил ни в её уста, ни в очи. Давно ли на Октавию она Бессовестно Нерону клеветала

И скорбную супругу заставляла Испить фиал бесчестия до дна? И прошлое давно уже забыто было, А в настоящем -- новая беда!

В созвездии младых красот тогда Взошло другое, яркое светило... Досужий Рим, в честь новой красоты, Жёг фимиам похвал и робкой лести

И рассыпал поэзии цветы. Сам кесарь с юной римлянкою вместе Любил бывать, любил ей угождать, К Поппее охлаждаясь понемногу;

Но та свою душевную грозу Старалася от кесаря скрывать: В ней зависть, гнев и ревность возбудила Последняя камена -- Маскимилла.

На первом ложе, в первой стороны От ложа осененного Нерона, Ты возлегла, красавица-матрона, Богиней цветоносной красоты!

Пурпурная туника Мельпомены, Не удержась на мраморе плече, Слилась с него на девственные члены, Весь трепетный твой стан изоблича.

Твоя коса венцом трёхзвездным сжата; Но, кажется, мгновение -- и вот Она алмазный обруч рвёт И раздробится в Иверни агата

О дорогую мозаи́ку плит... Соперница Киприды и Харит, Одной рукой ты уперлась на маску, Другой -- ритон с фалернским подняла;

Сама любовь лукаво расплела Твоей котурны узкую повязку; Сама любовь глядит в твоих очах, Пылает на зардевшихся ланитах,

Смеётся на коралловых устах... Недаром в избалованных квиритах, В изнеженцах Неронова двора Ты пробудила дремлющие силы,

Недаром у порога Максимиллы Они толпятся с ночи и до самого утра, Недаром всё сильнее и сильнее Кипит вражда ревнивая в Поппее!

Не перечесть поклонников твоих, От бедного плебея до вельможи! Глава разгульной римской молодёжи, Законодатель пиршерств удалых,

Богач Петроний все дворцы и виллы, Все земли, всех невольниц и рабов Отдаст за взгляд приветный Максимиллы И сам пойти в любовники готов;

Но Максимилле нужен не повеса: Красавица взыскательна, горда -- Ей нужен муж совета и труда -- Могучий дух и воля Геркулеса.

А вот и он, вот северный Алкид, Сын Альбиона дальнего, Генгит, Когда на берег непокорной Моны, Удобное мгновенье излучив,

Светоний, тёмной ночью, чрез пролив, Победные направил легионы, И римляне в глубокой тишине К отлогому прибрежью подплывали, --

Весь остров вдруг предстал пред них в огне: Столетние деревья запылали И осветили грозные ряды Британцев. С распущенными власами,

Как фурии, с зажжёнными ветвями, С речами гнева мести и вражды, В рядах носились женщины толпою И варваров воспламеняли к бою.

При зареве пылающих дубов, При возгласах друидов разъяренных, Посыпался на римлян изумленных Дождь камней, стрел и копий с берегов.

Смутился строй воителей могучих; Но крикнул вождь -- и вмиг на берега Они внесли орлов своих летучих И ринулись на дерзкого врага:

Тогда-то в встречу сомкнутому строю, Со шкурою медвежей на плечах, С дубиной узловатою в руках, Предстал Генгит, всех выше головою,

И римлян кровь ручьями полилась, И дорого победа им далась. Британцев смяли. Ранами покрытый, Генгит упал на груду мёртвых тел

И взят был в плен, и нехотя узрел И Тибр и Капитолий именитый. На первых играх вождь британский был, При кликах черни, выведен в арену

И голыми руками задушил Медведя и голодную гиену. Затем его позвали во дворец, Одели в пурпур, щедро наградили,

Толпой рабов послушных окружили И подарили волей, наконец: Как птица, ждал он ветерка родного, Чтоб улетеь в свою отчизну снова,

Но... Максимилла встретилась ему, -- И полюбил дикарь неукротимый, И позабыл про Альбион родимый. Суровый, равнодушный ко всему,

Что привлекало в городе всесветном, В приёмной у красавицы своей Он сторожем бессменным, безответным Встречал толпы приветливых гостей.

К нему привыкли, звали Геркулесом -- Он молча улыбался каждый раз И не сводил с квиритки юной глаз. И вот, в укор искателям-повесам,

Он предпочтён и полюбился ей Отвагою и дикостью своей. Однажды кесарь новую поэму Читал у Максимиллы; тесный круг

Её друзей и молодых подруг Внимал стихам, написанным на тему: «Canace parturiens». Он читал И с каждою строкой одушевляляся;

Под льстивый шёпот сдержанных похвал Гекзаметр, как волна, переливался... Вдруг, на одной из самых сильных фраз, Раздался храп заснувшего Генгита!

Приличье, страх -- всё было позабыто, -- И громкий хохот общество потряс: Заслушавшись стихов поэмы чудной, Британец спал спокойно, непробудно.

В душе Нерона вспыхнула гроза: Он побледнел: виски налились кровью, Под бешено-нахмуренною бровью Метнули искры впалые глаза,

И замер на устах оледенелых; Но быстрый гнев ещё быстрей затих. «Живи вовеки! -- молвит Максимилла, -- Напрасно, кесарь, рассыпаешь ты

Пред варваром поэзии цветы: В нём мощь убила плоти сила...» Нерон смеялся, варвара обнял И тут же всех присутствующих звал

К себе на пир... // Давно пируют гости; Давно в кратерах жертвенных вино Пред статуи богов принесено И ро́злито рабами на помосте;

Давно и навык и талант прямой В науке пиршеств поваром показан; Давно и пёс цепочкой золотой К тяжёлому светильнику привязан...

Нерон дал знак -- и с озарённых хор Певцов лидийских цитры зазвучали, И стройный гимн пронёсся в пирной зале. Блеснул победно Максимиллы взор,

И, от бессильной зависти бледнея, Потупила глаза свои Поппея. Клир воспевал царицу торжества, Любимицу младую Аполлона,

Сошедшую на землю с Геликона. Пропетый гимн придворная молва Приписывали кесарю негласно, И, как ни скромен автор гимна был,

Но дружный хор приветствий шумных ясно Венчанного поэта обличил. Нерон едва приметно улыбался И лиру приказал к себе принесть:

Сам Аполлон, прекрасной музы в честь, Хвалебный гимн пропеть намеревался. Всё смолкло, гений тишины Слетел в чертог на первый звук струны.

Нерон запел... Отчётливый, могучий И гибких голос кесаря звучал, Гремел грозой, дрожал и замирал В мелодии менявшихся созвучий.

В них слышалась кипучая молва И мощный отзыв непреклонной власти, И робкая, покорная мольба, И плач, и смех, и тихий шёпот страсти...

Певец умолк, а всё ещё вокруг Ему внимали в сладком умиленьи... Но миг один -- и всё пришло в волненье, -- И весь чертог заколебался вдруг

Под непрерывный гул рукоплесканий, Восторженных похвал и восклицаний. В разгаре пир. Меняются чредой Неслыханно-затейливые блюда;

Финифтью расцвечённая посуда Везде блистает грудой золотой; Прельщая вкус и удивляя взоры, Обходят избалованных гостей

Заветные пате́ры и амфоры, Бесценные и редкостью своей И нектаром, заботливо хранённым: Спокойное фалернское вино

Библосским искромётным сменено, Библосское – хиосским благовонным, Хиосское – фазосским золотым, Фазосское -- коринфским вековым.

Шумнее пир, смелее разговоры, Нескромней смех, живей огонь очей... Одни в толпе ликующих гостей, Потупили задумчивые взоры

Поппея и Соффоний-Тигелинн; На их челе сомнение, забота И тайный страх... Но Рима властелин Софонию шепнул украдкой что-то,

А на Поппею бросил беглый взгляд -- И лица их мгновенно просветлели... Меж тем тимпаны, трубы и свирели И струны лир торжественно гремят,

И резвый рой менад гостей забавит, И хор певцов царицу пира славит, -- Красавицу, богиню из богинь... Уж за́ полночь... Гостей не потревожа,

Поппея тихо поднялась из ложа И, скрытая толпой немых рабынь, Скользнула незаметно из столовой. Но видел всё внимательный Нерон:

Он также встал, нахмуренный, суровый, И также вышел из чертога вон, Безмолвно опершись на Тиггелина, И двери затворилися за ним...

Переглянулись с ужасом немым Все гости по уходе властелина... Вдруг затрещал над ними потолок, И Флора уронила к ним цветок.

Упала пышнолиственная роза... За ней другая, третья... словно вязь В перстах лилейных Флоры расплелась, И, волею богов метаморфоза

Свершилась очевидно: с высоты Вниз полились дождём благоуханным Мгновенно оживавшие цветы. Поражены явлением нежданным,

Вскочили гости, слов не находя, Чтоб выразить всю силу изумленья, Но -- минул краткий миг оцепененья, И мерный шум цветочного дождя

Покрыли оглушительные крики: «Живи вовеки, кесарь наш великий! Да здравствует божественный Нерон! Благословленны дни его благие!..»

Ликуют снова гости молодые, И снова смех и чаш весёлый звон Триклиниум умолкший огласили. Недавний страх и ужас далеки.

Из ярких роз и белоснежных лилий Свиваются пахучие венки; Плетутся вязи длинные фиалок, Нарциссов, гиацинтов, васильков...

«Менад сюда! Канатных плясунов! Вина, вина! Кто пить устал, тот жалок! Придумывай скорей, архимагир, Чем заключить достойнее наш пир!»

Все девять муз украшены венками; На всех гостях гирлянды из цветов; Все ложа, пол, весь длинный ряд столов Усеяны, усыпаны цветами...

Пора рабам дать отдых и покой: Генгит вскочил и ложе с места сдвинул И пса толкнул могучею пятой: Рванулся пёс, светильник опрокинул

И цепь порвал... И вот рабы ушли, Ушли рабыни, плясуны, менады... Кой-где погасли пирные лампады... Весёлый смех и крики перешли

В невнятные слитые разговоры; Замолкнул клир и потемнели хоры... И падают, и падают цветы, И сыплются дождём неудержимым...

В лугах и злачных пажитях под Римом Три дня их сбором были заняты Селянки загорелые и дети... И падают, и падают цветы,

И зыблются, как радужные сети, Спущённые на землю с высоты. Их сотня рук с потухших хор кидает Корзинами, копнами: аромат

Вливает в воздух смертоносный яд; Клокочет кровь и сердце замирает От жара и несносной духоты... И падают, и падают цветы...

Напрасен крик пирующих: «Пощады! Мы умираем!» Падают цветы -- Пощады нет: все двери заперты́; Везде погасли пирные лампады...

В ответ на вопль предсмертный и на стон В железных клетках завывали звери, И за дверями хохотал Нерон. Ещё мгновенье... / Растворились двери --

Великодушный кесарь забывал Обиду, нанесённую поэту... Впоследствии, припомнив шутку эту, Позвал на пир гостей Гельобогал;

Но тем гостям плачевный жребий выпал: Помешанный цветами их засыпал...