Что летит буйный ветер по берегу, Что летит и Тверца по-под берегом, Да летит она -- брызжет слезами горючими. Буйный быструю допрашивал:
«Ты по ком, по чем, лебедушка, Встосковалась -- закручинилась, Что слезами разливаешься, О пороги убиваешься?
Передай тоску мне на руки, Перекинь мне горе за плечи: Унесу тоску я за море, Горе по полю размыкаю».
Поплыла белой лебедью быстрая, Повела она речь тихим пошептом... Богу весть, что промеж было сказано, Только взвихрился буйный, разгневался,
Закрутился по чисту полю И понесся на сине море... Горе он размыкал по полю, Да тоски не снес он за море:
По пути тоска распелася. В ночку темную, осеннюю Ходит ветер вдоль по улице, Ходит буйный, распеваючи,
Под воротами, под окнами. Деды старые, бывалые Переняли песню буйного -- Малым внукам ее пересказывают:
Коль по сердцу придет, так и слушают. Было в городе во Новом во Торгу, Об вечернях, в самый Духов день случилося... Выходили новоторжане
Изо всех ворот на улицу: Старики -- посидеть на завалинке, Под березками окропленными, Пошуметь, погуторить, пображничать.
А старухи-то их уж и поготово -- Разгулялися и забражничали, На цветной хоровод заглядевшися: У иной из них горе-невестушка
Белошеею лебедью плавает -- И уплыть не уплыть ей от сокола; У другой девка-дочь подневестилась, Молодою зарницею вспыхивает...
По посаду -- народ, по людям -- хоровод. Что на парнях рубашки кумачные, Сарафаны на девках строченые, Да и солнышко-ярышко
Разгорелось для праздника: Пышет красное с полнеба полымем На леса, на дубровы дремучие, На поля, на луга на поемные,
На Тверцу-реку, на город, На собор -- золоченые маковки И на все, что ни есть, православное. Ай люли-люли! -- льется песенка,
Ай люли-люли! -- хороводная: Не одно плечо передернуло, Не один-то взор притуманило. Веселись, народ, коль весна цветет,
Коль в полях красно, в закромах полно, Коль с заутрень день под росой белел, Коль по вечеру ведро приметливо, Да и ночь не скупится казною господнею --
Рассыпает с плеча звезды ясные, Словно жемчуг окатный с алмазами крупными, Что по бархату, по небу катятся. Веселись, народ, коль господь дает
Князя крепкого, с веча да с волюшки, Да простор на четыре сторонушки. А что крепок на княженьи Юрий-князь, Крепок он, государь Святославович,
Прогадал он Смоленскую отчину, Не умом, не мечом -- божьей волею, Прогадал во грозу перехожую; А в Торжке, под Москвой,
Он, что дуб под горой, И грозу поднебесную выстоит: От татар, от Литвы отбивается, Всяким делом мирским управляется;
Держит стол стариною и пошлиной. Ай люли-люли! -- льется песенка, Ай люли-люли! -- хороводная. Заплетися, плетень, расплетися,
Веселися, народ, оглянися -- По земле весна переходчива, В небе солнышко переменчиво. Вот тускнеет оно, будто к осени,
Вот венец-лучи с себя скинуло, Вот убрус, шитый золотом, сбросило, Стало месяцем малым, сумеречным,- И рога у него задымилися,
И легла по земле тень багровая, И проглянули звезды, что в полночи... Испугалися тут новоторжане -- Стали вече звонить во весь колокол...
А князь Юрий Смоленский дослышливый: Как ударили в колокол, так он и на площадь. Шапку снял, поклонился очестливо И повел с миром речь княженецкую:
«Господа новоторжане, здравствуйте! Вот господь насылает нам знаменье, Да его убояться не надобеть: Убоимся греха непрощенного...
Волен бог и во гневе и в знаменьи, А к добру или к худу -- нам видети... Я спроста да со глупого разума Смею молвить: все так и сбывается,
Как сам Спас наказал нам в Евангельи: В дни последние явятся знаменья В небеси -- на звездах и на месяце; Солнце ясное кровью обрызнется;
Встанет взбранно язык на язык; Встанут царства на царства смятенные, Брат на брата, отец пойдет на сына, И предаст друга друг пуще ворога,
И пройдет по земле скорбь великая, А затем, чтобы люди покаялись Со честным со крестом да с молитвою. Осударь Новый Торг, сами знаете:
По молитве и день занимается, И красно божий мир убирается, И сам грех да беда, что на ком не живет, Покаянной молитве прощается.
Так бы вовремя нам и покаяться: Все мы петые, в церковь ношенные, Все крещенные, все причащенные, И казнил бы нас бог, православные,
Да не дал умереть непокаянно!» Говорил князь, а вече помалчивало, В перепуге все кверху посматривало: Глядь -- ан солнце и вспыхнуло полымем
И опять разыгралося по небу. Воздохнули тут все новоторжане, Словно беремя с плеч наземь сбросили. Загудел вдоль по городу колокол,
Растворилися двери соборные, Повалил Новый Торг к дому божьему, А вперед Юрий-князь -- ясным соколом. Отслужили молебен с акафистом,
Ко иконам святым приложилися И пошли ко дворам, словно с исповеди. А с конем князя Юрия конюхи В поводу уж давно дожидаются,
И давно удила конь опенивает. И ступил в стремя князь, и поехал трапезовать К своему другу милому, верному, Ко служилому князю, подручному,
Семеону Мстиславичу Вяземскому. Как у князя Семеона двор -- море, У Мстиславича-света широкое: Что волной, его травкой подернуло.
Ворота у него и скрипучие, Да гостям-то уж больно отворчивы; В огороде кусты и колючие, Да на ягоду больно оборчивы.
Красен двор -- краше терем узорочьем: Где венец, там отеска дубовая, Где покрышка -- побивка свинцовая, Где угрева, там печь изразцовая;
Сени новые понавесились, Не шатаются, не решетятся... Только краше двора, краше терема Сам-от он, Семеон -- князь Мстиславович:
Знать, рожено дитя впору-вовремя, Под воскресный заутренний благовест; Знать, клала его матушка В колыбель багрецовую,
Раскачала родимая От востока до запада. Не обнес он и нищего братиной; Сорокатого припер рогатиной;
У него жеребец куплен дорого -- Головою улусного батыря; У него на цепи пес откормленный -- Взят щенком из-под суки притравленной.
Красен князь удалой, да не только собой -- И хозяйкой своей молодой: Не жила, не была и красой не цвела Ни царица одна, ни царевна,
Не светила Руси, что звезда с небеси, Как княгиня Ульяна Андревна! Самородна коса, не наемная, Светло-русою сызмала кована,
Воронена тогда, как подкосье завилося, Как сердечко в лебяжия груди толкнулося, Как зажглися глаза синим яхонтом, Молоком налились руки белые.
Хорошо в терему князя Вяземского: Все у места, прилажено, прибрано, Как к великому светлому празднику; Вымыт пол, ометен свежим веником;
Слюда в окнах играет на солнышке; Что ни лавка, то шитый полавочник; Поставец серебром так и ломится; А в углу милосердие божие:
Кипарисный киот резан травами; Колыхаясь, лампада подвесная Огоньком по окладам посвечивает; А иконы -- письма цареградского,
Все бурмицкими зернами низаны; Самоцветные камни на венчиках. Стол дубовый накрыт браной скатертью; За столом оба князя беседуют;
На столе три стопы золоченые: В первой брага похмельная, мартовская, Во второй -- липец-мед, навек ставленный, В третьей -- фряжское, прямо из-за моря;
По стопам уж и чарки подобраны. А княгиня Ульяна Андреевна Под окошком стоит и красуется, Зеленым своим садом любуется:
Развернулись в нем лапы кленовые, Зацвели в нем цветочки махровые, Зацвели и ало и лазорево, Закадили росным, вешним ладаном,
На утеху певуньям охотливым, Мелким пташкам лесным, перелетливым. Говорит Юрий-князь: / «Не управиться: Больно валит Литва окаянная,
Все к ночи, неторенной дорогою... Как ни ставь ты настороже загодя Уж на что тебе парня проворного -- Так и вырежет, так вот и вырежет,
Что косою снесет... как бы справиться? Аль Москве отписать?.. Ох!.. Не хочется Всяким делом Василию кланяться». Говорит ему Вяземский: / «Что же, князь!
У меня бы и кони стоялые, И дружинники в поле бывалые,- Прикажи, осударь, мы уж выручим, Будем бить, осударь, напропалую,
А Литву не отучим, так выучим. Только где нам поволишь плечо размять? Под Смоленском ли, аль под Опочкою? Аль ходить, так ходить, и коней напоить --
Не Днепром, не Двиной, а Немигою?» -- «Ладно б, -- молвил князь Юрий, задумавшись, -- Ладно б! Что ж мы и вправду хоронимся? От Литвы, что от беса, сторонимся?»
-- «Так прикажешь седлать?» -- «С богом, князь Семеон! Выпьем чарку на путь на дороженьку. А себя береги: ты покладливый,
Да уж больно под бердыш угадливый». Оба выпили... Тут-то княгиня Ульяна Андреевна И подходит... кровинки в лице ее не было. Молвит: «Князь Семеон, осударь мой Мстиславович!
Хоть брани, хоть казни -- правду выскажу: Боронись от обидчика-недруга, Боронися от гостя незваного, Коль идет, не спросясь, не сославшися,
Встреть беду, коли бог нашлет, Только сам, осударь, за бедой не ходи, Головы под беду, под топор не клади. А меня ты прости, мой желанный...
Вот стучит мне, стучит словно молот в виски, Кровь к нутру прилила, и на сердце тиски... Ты прости меня, дуру, для праздника, Хоть убей, да не езди ты в поле наездное...»
Покачал головою князь Вяземский И княгине шепнул что-то на ухо: Посмотрела на образ, шатнулася, Слезы градом, что жемчуг, посыпались,
И, потупившись, вышла из терема. Лето красное, росы студеные; Изумрудом все листья цвеченые; По кустам, по ветвям потянулися
Паутинки серебряной проволокой; Зажелтели вдоль тына садового Ноготки, янтарем осмоленные; Покраснела давно и смородина;
И крыжовник обжег себе усики; И наливом сквозным светит яблоко. А княгиня Ульяна Андреевна И не смотрит на лето на красное:
Все по князе своем убивается, Все, голубка, его дожидается. Видит мамушка Мавра Терентьевна, Что уж больно княгиня кручинится, --
Стала раз уговаривать... Сметлива И, что сваха, уломлива старая; Слово к слову она нижет бисером, А взгляни ей в глаза -- смотрит ведьмою.
Дверью скрип о светлицу княгинину, Поклонилася в ноги, заплакала... «Что с тобою, Терентьевна?» / -- «Матушка, Свет-княгиня, нет мочушки:
На тебя все гляжу -- надрываюся... И растила тебя я и нянчила, Так уж правды не скажешь, а скажется: Аль тебе, моя лебедь хвалынская,
Молодые годки-то прискучили? Что изводишь свой век, словно каженница? Из чего убиваешься попусту? Ну, уехал -- уехал -- воротится!
Ты покаме-то, матушка, смилуйся, Не слези своих глазок лазоревых, Не гони ты зари с неба ясного, Не смывай и румянца-то, плачучи.
Не себе порадей, людям добрыим, Вон соседи уж что поговаривают: «Бог суди-де Ульяну Андреевну, Что собой нас она не порадует:
Не видать-де ее ни на улице, Ни на праздники в храме господнием, А куды мы по ней встосковалися». Не гневись, мое красное солнышко,
А еще пошепчу тебе на ухо... Онамедни князь Юрий засылывал: «Не зайдет ли, мол, Мавра Терентьевна?» Согрешила -- зашла, удосужившись...
И глядит не глядит, закручинился, Наклонил ко сырой земле голову Да как охнет, мой сокол, всей душенькой: «Ох, Терентьевна-матушка, выручи!
Наказал Новый Торг Спас наш милостивый, А меня пуще всех, многогрешного, Наказал не бедою наносною, А живою бедою ходячею --
Во хрущатой камке мелкотравчатой, В жемчугах, в соболях, в алом бархате. Шла по городу красною зорькою, Да пришла ко дворцу черной тучею,
А в ворота ударила бурею. Не любя, не ласкавши, состарила, Без ума, что младенца, поставила». Вот ведь что говорил, а я слушаю,
Да сама про себя-то и думаю: Про кого это он мне так нашептывает? Ну, отслушала все, поклонилася, Да и прочь пошла...» / -- «Полно ты, мамушка, --
Говорит ей Ульяна Андреевна. -- Мне про князя и слушать тошнехонько: Невзлюбила его крепко-накрепко, -- Словно ворог мне стал, не глядела бы...»
Рассмеялася Мавра Терентьевна: «Ну ты, сердце мое колыхливое, Как расходишься ты, расколышешься -- Не унять ни крестом, ни молитвою,
Ни досужим смешком-прибауткою». Ох ты, ночь моя, ноченька темная, Молчалива ты, ночь, неповедлива, Не на всякое слово ответлива,
А спросить -- рассказала бы много, утайливая... Пир горой на дворе князя Вяземского. Как с обеден ворота отворены, Так вот настежь и к ночи оставлены,
И народу набилося всякого... Оттого и весь пир, что сам Юрий-князь На почет и привет щедр и милостив. Призвал стольника княжего Якова,
Говорит: «Слушай ты -- не ослушайся! Я бы с князь Семеоном Мстиславичем Рад крестами меняться, коль вызволит; А за службу его за гораздую
Не токма что его -- дворню жалую...» И пожаловал бочкою меда залежною, Что насилу из погреба выкатили, Приказал выдать тушу свинины увозную,
Приказал отрясти он и грушу садовую, Чтоб и девкам княгини Ульяны Андреевны Было чем вечерком позабавиться; Да копеек московских серебряных
В шапку Якова высыпал пригоршню. Не забыл даже пса приворотного: Наказал накормить его досыта. Пир горой на дворе князя Вяземского:
Конюх Борька подпил и шатается, Словно руку ему балалайкой оттягивает; Стольник Яков не пьян -- что-то невесел; А уж Выдру-псаря больно забрало:
Изгибается он в три погибели Под четыре лада балалаечные -- Спирей, фертом, татарином, селезнем, А Маланья с Федорою, сенные девушки,
И подплясывают, и подманивают... Да уж что тут! И Мавра Терентьевна Не одну стопку лишнюю выпила, Подгуляла, как отроду с ней не случалося:
Позабыла, что ночь в подворотню подглядывает, Что пора бы взойти и в светлицу княгинину, И лампадку поправить под образом, И постель перестлать, и княгиню раздеть,
На железный пробой и крючок поглядеть Да привесить к двери цепь луженую... Позабыли и сенные девушки... А княгиня Ульяна Андреевна
Перед образом молится-молится, Все земными поклонами частыми... Отмолилась она, приподнялася, Утерла рукавом слезы дробные,
Села к зеркалу... / Тихо по городу... Ночь окошко давно занавесила; Только с задворка хмельные песни доносятся, Да Буян под окном кость грызет и полаивает;
Знать, спустили с цепи, да с двора не пошел... Хоть княгиня сидит перед зеркалом, А не смотрит в него: так задумалась... Вот горит, оплывает свеча воску ярого,
Вот совсем догорает... Очнулася... Встрепенулася иволгой чуткою, Повернула головкой, что вспугнутая, И каптур стала скидывать, вслушиваясь,
Да взглянула в стекло -- и сама усмехнулася, Таково хорошо усмехнулася, Что вся сила потемная сгинула, А за ней отлетела и думушка черная...
Засветила княгиня другую свечу, Что была под рукою в венецком подсвечнике, Отстегнула жемчужные запонки -- И забил белый кипень плеча из-под ворота...
Турий гребень взяла, расплела свои косы рассыпчатые, Стала их полюбовно расчесывать, Волосок к волоску подбираючи... Чу! Буян забрехал, да и смолк, -- на своих...
Верно, мамка и сенные девушки... Только нет -- не они... Надо быть, на прохожего... Тишь... мышонок скребет под подполицей... Клонит сон... очи сами слипаются --
И... / Как крикнет княгиня Ульяна Андреевна: За плечами стоит кто-то в зеркале!.. Побелела, как холст, только все ж обернулася: Юрий-князь на пороге стоит, шапку скидывает
И на образ Владимирской крестится... «Что ты, князь?» / «Доброй ночи, княгинюшка! Уж прости, что не в пору, не вовремя... Ехал мимо: ворота отворены;
На дворе ни души; сени отперты -- Что, мол, так? Дай взойду, хоть непрошеный... Извини меня, гостя незваного, Да не бойся: я сам, а не оборотень».
Отдохнула княгиня Ульяна Андреевна, Только пуще того испугалася, Заломила себе руки белые: «Ты уж, князь, говори, не обманывай:
Мужу худо какое случилося?» -- «Что ты? Бог с тобой! Муж здоровехонек. От него и сегодня есть весточка -- Передам -- хочешь, что ль?..» / А глаза так и искрятся --
На расстегнутый ворот уставились... Поняла наконец, догадалася: Вся зарделася, очи потупила, Вся дрожит, а рука -- что свинцовая:
Застегнет либо нет впору запонку... А сама говорит: «Благодарствуем! За себя и за мужа я кланяюсь!.. Не тебя мне учить, сам ты ведаешь,
Что беда и в чужую светлицу заглядывает, Да не к полночи, князь, было б сказано... Буде словом каким я обмолвилась, Мужа нет, стало быть, нет и разума,
А что люди у нас разгулялися, По твоей же, по княжеской милости». Шапкой оземь ударил: / «Послушай же: Ты полюбишь аль нет нас, Ульяна Андреевна?
Коль не волей возьму, так уж силою И в охапке снесу на перину пуховую». Как промолвил, она развернулася, И откуда взялся у ней нож -- богу ведомо,
Только в грудь не попала князь Юрию, А насквозь пронизала ему руку левую... «Так-то?» -- только и вымолвил -- вон пошел... А поутру княгиню Ульяну Андреевну
Взяли из дому сыщики княжеские, Обобрали весь дом, где рука взяла, А ее самое в поруб кинули Да уж кстати пришибли Буяна дубиною:
Не пускал из ворот ее вынести. Весел князь Семеон, весел -- радошен, Правит к Новому Торгу по залесью, А за ним целый стан на возах так и тянется:
Все с добром не нажитым, не купленным -- Бердышом и мечом с поля добытым. Весел князь -- видно, слышал пословицу: Удался бы наезд, уж удастся приезд.
Ой, неправда!.. Гляди, из-за кустика, Почитай-что у самой околицы, Двое вышли на путь на дороженьку... Видит князь: конюх Борька и с Яковом-стольником
Подбегают и в ноги ему поклонилися, Бьют челом под копытами конскими... «Что вы, что вы, ребята, рехнулися, Аль бежали с чего-нибудь из дому?»
-- «Осударь, -- молвил Яков, -- уж впрямь, что рехнулися, Не гадав под беду подвернулися: Ведь бедою у нас ворота растворилися, Все от мамушки Мавры Терентьевны...
Я обухом ее и пришиб, ведьму старую, Да повинен, что раньше рука не поднялася...» И рассказывать князю стал на ухо, Чтобы лишнее ухо не слышало.
Конюх Борька ему подговаривает: «И Буяна ни за что ни про что ухлопали...» Закусил губы князь. «Ладно!.. С версту осталося?..» -- «Меньше, князь-осударь, тут рукой бы подать».
Уж ударил же князь аргамака острогами -- Вихорь-вихрем влетел он на двор к князю Юрию. А уж тот на крыльце дожидается, Слезть с коня помогает, взял за руку,
Поклонился до самого пояса, речь повел: «Так-то мне, Семеон, ты послуживаешь? Бабе, сдуру-то, волю дал этакую, Что пыряет ножом князя стольного!
Ну, спасибо!.. И сам я за службу пожалую!» Да как хватит его засапожником под сердце, Так снопом и свалился князь Вяземский, Словно громом убило... А Юрий-князь
И не дрогнул: глядит туча-тучею, Индо старый за малого прячется. Да уж тут же, с сердцов, повелел он из поруба И княгиню Ульяну Андреевну выволочь
За ее темно-русую косыньку, Руки-ноги отсечь повелел ей без жалости И в Тверце утопить... Так и сбылося: Сам стоял и глядел, словно каменный,
Как тонула головка победная, Как Тверца алой кровью багровела... Вече целое ахнуло с ужаса, Хоть никто не сказал даже слова единого --
Потому Юрий-князь был досужливый, На противное слово пригрозливый... Только, знать, самого совесть зазрила: С петухом собрался, не сказавшися,
Дом своею рукою поджег, не жалеючи, И сбежал он в Орду тайно-тайною -- И поклона прощального не было С Новым Торгом и с вечем поклончивым.
Уж догнал ли в Орду, нам неведомо, А заезжие гости рассказывали, Что пригнал под Рязанью он к пустыне, Ко Петру-христолюбцу, игумену некоему,
Разболелся, да там и преставился, В келье, иноком, в самое Вздвиженье, На чужой земле, а не в отчине, Не на княженьи, а в изгнании,
Без княгини своей и детей своих болезных... Провожали его честно, по-княжески. Да и мы за его душу грешную Богу нашему вкупе помолимся:
Подаждь, господи, ради святой богородицы, Правоверным князьям и княжение мирное, Тихо-кроткое и не мятежное, И не завистное, и не раздорное,
И не раскольное, и бескрамольное, Чтобы тихо и нам в тишине их пожилося! Что летит буйный ветер по берегу; Что летит и Тверца по-под берегом,
Да летит она -- брызжет слезами горючими...
Cookies on Poetry Cove