Покойным

Когда раскинет ночь мерцающие сени И полы темные небесного шатра, Толпой у моего бессонного одра Сбираетеся вы, возлюбленные тени...

Незримы для других, неслышимы другим, Вы взору моему являетеся ясно В бесплотных призраках и внятно, хоть безгласно Мне шепчете: «усни -- отраден сон живым».

Не засыпаю я, но в области мечтанья Какой-то двойственной я жизнию живу -- Не здесь, но и не там, ни в сне ни наяву: То греза памяти, то сон воспоминанья...

И будто волшебством всё оживает вновь, Чем сердце некогда и билося и жило, Что некогда оно, страдая, схоронило -- Желания, мечты, надежды и любовь.

Летучей чередой, падучею звездою Мелькают предо мной знакомые черты; Отец, младенец-брат и ты, родная, ты, -- Бледна, болезненна, под ранней сединою,

Вконец истомлена неравною борьбою, борьбой? Я6м? Но незнакомая с упреком и с укором, Но с всепрощающей улыбкою и взором, Переглянувшимся отчаянно с судьбой.

О мать моя, скажи, скажи мне: для чего же Печально ты глядишь в загадочную высь И словно молвишь мне: «бедняжка, не борись -- Для силы есть предел и для терпенья тоже!»

Но нет, я не забыл примера твоего: Я помню, как в тебе двоились силы прежде При первом отдыхе от горя, при надежде На милость божию и на покров его.

Мгновенно домик наш и все мы веселели В беседе дружеской, за трапезой простой Звучали за полночь и смех и голос твой, А чудные глаза пылали и темнели.

Мой милый Сашенька, с тобою связан я Всей братской памятью от самой колыбели, И много раз к моей горячечной постели Охранным ангелом слетала тень твоя.

Вот как теперь гляжу на детскую: о стекла Дробится солнышко в рассыпчатых лучах; Ты прыгаешь, смеясь, у няньки на руках; Игрушка в ротике пурпуровом намокла;

Глазенки светятся весельем неземным; Под тонкой кожей кровь играет в каждой жилке, Как будто никогда ей не остыть в могилке Под вешней муравой и камнем гробовым...

Отец мой, и к тебе судьба была сурова И в полном цвете сил свела нежданно в гроб. Ребенком я глядел на твой остывший лоб, На впалые глаза и на парчу покрова...

Спокойно я тебя поцеловал в уста, Спокойно подошел к могиле за толпою И видел, как тебя засыпали землею, И как поверх легла тяжелая плита.

И были новы мне -- весенняя погода, Кудрявые верхи кладбищенских берез, И голос дьякона, и резкий скрип колес, И запах ладана, и скопище народа.

Потом я позабыл надолго о тебе, А если вспоминал, -- случайно, на мгновенье, Как грёзу сонную, как смутное виденье, Безместное в моей безвыходной судьбе.

Теперь ты знаешь сам, в душе моей другое. Воспоминания мне сладостней всего, И часто думой я у гроба твоего... Отец, простил ли ты дитя свое родное?..

Но тени новые... И ближе всех одна... Как нежны очерки лица и шеи белой, Как горделив изгиб у этой брови смелой, Как молодая грудь легко округлена!

Красавица, с земли на небо улетая, Ты отдохнула ль там тревожною душой. Забыла ль прошлое, иль в небо за тобой Бессменной спутницей умчалась страсть земная?

Бывало, вечером, -- все сумрак обовьет, За кровлями заря край неба нарумянит, И первая звезда слезою крупной канет На темную лазурь с неведомых высот, --

К раскрытому окну припасть с тупой истомой, Поникнуть головой, дыханье затая, Ты слушаешь: реки ленивая струя Не донесла ль к тебе и благовест знакомый,

Иль мерный бой часов того монастыря, Где скрыла от тебя таинственная ряса Празднолюбивого ханжу и ловеласа... Ты слушаешь -- горишь и гаснешь, как заря...

Как угасает все прекрасное на свете... Две бабушки мои... Одна, как на портрете, В роброне с кружевом и с лентой голубой Поверх напудренной прически величавой;

Вся -- молодость и жизнь; усмешка на губах; Сапфира перелив в разнеженных глазах, Полузавешенных ресницею лукавой... Другая бабушка отцветшую красу

Прикрыла, как могла под складками капота, Под одногорбыми очками на носу. Прямою сверстницей невозмутимых Парок, Старушка тянет нить из вечного мотка...

И спицами стучит, и пятку у чулка Спускает бережно... Давно оплыл огарок; Давно внучата спят... Не спит из них один: Упорно он глядит на блещущие спицы,

На чепчик бабушки, на белые ресницы, На губы сжатые и впадины морщин. О, многое с тех пор для внука миновало, И много прожил он и дум, и чувств, и дней;

Но как жалеет он о бабушке своей И скромной комнатке, где по́д вечер всё спало! И вы, в толпе теней, друзья моей весны, Былые спутники на жизненной дороге!

Сошлися весело на школьном мы пороге И смело в путь пошли, судьбой увлечены. Я отставал от вас: одни вслед за другими, Умчалися вы в даль и скрылися из глаз,

Но след ваш свеж еще, и догоню я вас У общей пристани, за гранями земными. Последним перегнал меня недавно -- ты, Поклонник пламенный и мученик искусства:

Не мог ты подчинить труду живого чувства, Рассудком обуздать не мог своей мечты -- И пел, что пелося, без ладу, без разбора, Как малое дитя, едва ли разумев,

Что есть условный строй, наслушанный напев... Не мог перенести ты злого приговора Заносчивых судей; доверчивый поэт, Ты видел в га́ере Ахилла гнев и силу,

И -- грустно вымолвить -- сложил тебя в могилу Нахальной выходкой журнальный пустоцвет. Но суд потомства чужд служения кумиру; Над урною твоей, непризнанный певец,

Повесит он и твой поруганный венец И робкою рукой настроенную лиру. Мир праху твоему! / Отшельник старый, дед... Завален грудой книг в невзрачном кабинете...

Науки труженик, запутавшийся в сети Сухой схоластики, ты мистицизма бред Считал за истину, конечную идею Искал в среде, где нет начала и конца,

И солнцем признавал лампаду мудреца... Ты истину узнал, представши перед нею... Поникшее чело, из-под склоненных век Едва приметный взор, не прежний, горделивый,

А взор сознания, спокойно прозорливый, Всё говорит в тебе: «безумен человек!» Две тени, две сестры... Одна -- дитя душой, С слепою верою в прекрасное, благое,

В земное счастие, в призвание земное, В любовь, в поэзию -- во всё, что у другой Тяжелым опытом навек убито было, Во что поверила когда-то и она,

Но что в ней осмеял рассудок -- сатана, Что сердце прокляло, презрело и забыло. Проносится она, несхожая чета, Как воплощение насмешки и восторга,

Порыва и любви, презрения и торга, -- Жизнь -- как была, и жизнь -- как светлая мечта... Мечтою жизнь была и для тебя, мой милый, Мой незабвенный друг, товарищ бурных лет,

Загадка, для какой разгадки даже нет... Порою юноша, порою старец хилый, Порою твердый муж совета и труда, Порой изнеженный, ребячливый сангвиник,

В душе христианин, в привычках истый циник, Роскошный цвет ума, увядший без плода! Ты всех спокойнее... ты, окруженный сонмом Полуночных теней, по-прежнему мне мил,

Ты будто говоришь: «Я верил и любил -- Я верю и люблю... Помолимся и вонмем!» И следом за тобой мелькают все они, Все, сердцу моему знакомые, родные, --

Былые образы и призраки былые. Как над могилами блудящие огни, Они колеблются и теплются уныло, И в этих огоньках и в каждой вспышке их

Горит частица дум, частица чувств моих, Упавшая слезой над свежею могилой. Толпой у моего бессонного одра Сбираетеся вы, возлюбленные тени,

Когда раскинет ночь мерцающие сени И полы темные небесного шатра. Все вы вокруг меня, вы живы, вы воскресли. Не правда ли -- вы здесь, вы не обман пустой?

Но... если вы -- мечта и вызваны мечтой? Но если нет вас здесь и нет нигде... Но если... Молчи, лукавый ум, сомнений не буди: Я верю пламенно в присутствие не сущих,

Я верю -- есть союз меж живших и живущих, Как есть бессмертие и вечность впереди!