Александр Невский

Сгинь ты, туча-невзгодье ненастное!.. Выглянь, божие солнышко красное!.. Вот сквозь тучу-то солнце и глянуло, Красным золотом в озеро кануло,

Что до самого дна недостанного, Бел-горючими камнями стланного... Только ведают волны-разбойнички Да тонулые в весну покойнички,

Каково его сердце сердитое, О пороги и берег разбитое! Вихрем Ладога-озеро, бурей обвеяно, И волнами, что хмелем бродливым, засеяно.

Колыхается Ладога, все колыхается, Верст на двести -- на триста оно разливается, Со своею со зимнею шубой прощается: Волхов с правого сняло оно рукава,

А налево сама укатилась Нева, Укатилась с Ижорой она на просторе Погулять на Варяжском, родимом им море. И с Ижорой в обгонку несется Нева,

И глядят на побежку сестер острова, И кудрями своими зелеными Наклоняются по ветру вслед им с поклонами. И бегут они вместе побежкою скорою,

И бегут вперегонку -- Нева со Ижорою. Али нет в Новегороде парней таких удалых, Кто б до синего моря не выследил их, Не стоял бы всю ночь до зари на озерной на страже?

Как не быть!.. Простоял не одну, а три ноченьки даже Ижорянин крещеный Пелгусий: его от купели Принял князь Александр Ярославич, на светлой неделе, А владыка Филиппом нарек... / Вот стоит он, стоит,

И на устье Ижоры он зорко глядит, Ну и слышит он: раннею алой зарею Зашумела Ижора под дивной ладьею; Под ладью опрокинулись все небеса;

Над ладьею, что крылья, взвились паруса, И стояли в ладье двое юношей в ризах червленых, Преподобные руки скрестив на могучих раменах; На челе их, что солнце, сияли венцы;

И, окутаны мглою, сидели гребцы... Словно два серафима спустилися с ясного неба... И признал в них Пелгусий святого Бориса и Глеба. Говорят меж собою: / «На эту на ночь

Александру, любезному брату, нам надо помочь! Похваляются всуе кичливые шведы, Что возьмут Новоград. Да не ведать неверным победы: Их ладьи и их шнеки размечет Нева...»

И запомнил Пелгусий святые слова. И пришел с побледнелым от ужаса ликом К Александру он князю, в смущеньи великом, И поведал виденье свое он в ночи.

И сказал ему князь Александр: / «Помолчи!» А была накануне за полночь у князь Александра беседа, Потому бы, что в Новгород прибыли три сановитые шведа, Три посланника, -- прямо от Магнуса, их короля,

И такой их извет: / «Весь наш Новгород -- отчая наша земля!.. И теперь ополчаемся мы королевскою силою: Али дайте нам дань, али будет ваш город -- могилою... А для стольного вашего князя с дружиною мы припасли

То цепей и веревок, что вот только б шнеки снесли...» «Ну!.. -- Ратмир говорит . -- / Честь и слава заморской их мочи, Только мы до цепей и веревок не больно охочи!.. Не слыхать, чтобы Новгород цепь перенес!..»

-- «На цепи в Новегороде -- разве что пес, Да и то, коли лют», -- подсказал ему Миша. «Три корабия трупьем своим навалиша», -- Яков Ловчий промолвил. // «И господу сил

Слава в вышних!» -- от юных по имени Савва твердил. А Сбыслав Якунович: / «Забыли, что жизнь не купить, не сторгуя». А Гаврило Олексич: / «Да что тут! Не хочет ли Магнус их... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ты прости, осударь Александр Ярославич! / А спросту

Я по озеру к ним доберуся без мосту!..» Встал князь с лавки -- и все позабыли Олексичий мост: Что за стан, и осанка, и плечи, и рост!.. Знать, недаром в Орду его ханы к себе зазывали,

Знать, недаром же кесарь и шведский король его братом назвали; Был у них -- и с тех пор королю охладело супружнее ложе, Да и с кесарем римским случилося то же... А ордынки -- у них весь улус ошалел...

Только князь Александр Благоверный на них и глядеть не хотел. Да и вправду сказать: благолепнее не было в мире лица, Да и не было также нигде удальца Супротив Александра... Родился он -- сам с себя скинул сорочку,

А подрос, так с медведем боролся потом в одиночку И коня не седлал: без седла и узды Мчался вихрем он с ним от звезды до звезды. Да и вышел же конь: сквозь огонь, через воду

Князя вынесет он, не спросившися броду. А на вече-то княжеский голос -- то сила, то страсть, то мольба, То архангела страшного смерти труба... «Собирайтеся, -- молвил дружинникам князь, -- со святой благостынею»,

И пошел попроститься с своей благоверной княгинею, И в Софийский собор поклониться пошел он потом, Воздыхая и плача пред ликом пресветлым Софии, а тоже Возглашая псалом песнопевца: / «О господи боже,

О великий, и крепкий, и праведный, нас со врагом рассуди: И да будет твой суд правоверный щитом впереди!» Собрались дружинники князя -- кто пеше, кто конно... Александр Ярославич повел с ними речь неуклонно:

«Други-братья, помянем не кровь и не плоть, А слова, “что не в силе, а в правде господь!”» И дружинники все оградились крестом перед битвою, И за князь Александр Ярославичем двинулись в поле с молитвою.

Воевода-то шведский их, Бюргер, куда был хитер; На сто сажен кругом он раскинул шатер И подпер его столпняком, глаженным, струженным, точенным, Сквозь огонь главным розмыслом шведским золоченным.

И пируют в шатре горделиво и весело шведы, Новгородские деньги и гривны считая... И было беседы За полуночь у них... И решили они меж собой: Доски бросить на берег со шнек, потому что весь берег крутой,

И пристать неудобно, и весь он обселся глухими кустами... Порешили -- и доски со шнек протянули на берег мостами... Кончен пир: провели Спиридона, епископа их, по мосткам, Только Бюргер на шнеку без помочи выбрался сам...

И пора бы: не было бы русской тяжелой погони, Да и князь Александра... / Заржали ретивые кони -- И Гаврило Олексич, сквозь темных кустов, Серой рысью прыгнул на сшалелых врагов,

И сдержал свое слово: добрался он спросту По доскам до епископской шнеки без мосту. И учал он направо и лево рубить все и сечь, Словно в жгучие искры о вражьи шеломы рассыпался меч.

Образумились шведы в ту пору, и вскоре Сотней рук они витязя вместе с конем опрокинули в море. Да Гаврило Олексич куда был силен и строптив, Да и конь его Ворон куда был сердит и ретив...

Окунулися в море, да мигом на шнеке опять они оба, И в обоих ключом закипела нещадная злоба: И железной подковой и тяжким каленым мечом сокрушен, Утонул воевода-епископ и рыцарь их, сам Спиридон.

А Сбыслав Якунович, тот сек эту чудь с позевком и сплеча, И проехал сквозь полк их, и даже подкладом не вытер меча... Хоть вернулся к дружине весь красный и спереди он да и сзади, И его Александр похвалил молодечества буйного ради...

А Ратмир не вернулся, и только уж други смогли Вырвать труп для схорона на лоне родимой земли. «Три корабия трупьем своим навалиша!» -- Крикнул ловчий у князь Александра, а Миша,

Стремянной, говорит: «Хоть пасли мы заморских гусей их, пасли, Да гусынь их, любезных трех шнек, почитай, не спасли». Балагур был. А Савва-то отрок досмысленный был, И у Бюргера в ставке он столп золотой подрубил,

Да и ворогов всех, что попалися под руку, тоже Топором изрубил он в капусту... / А князь-то... О господи-боже! Как наехал на Бюргера, их воеводу, любимым конем, Размахнулся сплеча и печать кровяную булатным копьем

Положил меж бровей хвастуну окаянному шведу... Затрубили рога благоверному князь Александру победу, И со страхом бежали все шведы, где сушью, а где по воде; Но настигла их быстро господняя кара везде:

Уж не князь Александр их настиг со своей удалою дружиной, А другой судия на крамольников, вечно единый... И валилися шведы валежником хрупким, со смертной тревогой, Убегая от божией страшной грозы ни путем, ни дорогой:

По лесам и оврагам костями они полегли, Там, где даже дружинники князя за ними погоней не шли... На заре, крепкой тайной, с дружиною близился князь К Новугороду; только была им нежданная встреча:

Застонал благовестник, и громкие крики раздалися с веча, И по Волхову к князю молебная песнь донеслась, И в посаде встречали с цветами его новгородки -- И княгини, и красные девки, и все молодые молодки,

В сарафанах цветных, и в жемчужных повязках, и с лентой в косе. И бросались они на колени пред князем возлюбленным все, А епископ и клир уж стояли давно пред Софийским собором И уж пели молебен напутственный князю с дружиною хором,

И успел по поднебесью ветер развеять победную весть: «Князю Невскому слава с дружиной, и многие лета, и честь!» Много лет прожил князь Александр... / Не бывало на свете Преподобного князя мудрее -- в миру, и в войне, и в совете,

И хоруговью божьею он осенял княженецкий свой сан; А затем и послов ему слали и кесарь, и папа, и хан, И на письмах с ним крепко любовь и согласье они заручили, А король шведский Магнус потомкам своим завещал,

Чтоб никто ополчаться на Русь на святую из них не дерзал... Да и князь был от миру со шведом не прочь... / Только годы уплыли, -- И преставился князь... / И рыдали, рыдали, рыдали Над усопшим и старцы, и малые дети с великой печали

В Новегороде... Господи! Кто же тогда бы зениц В княжий гроб не сронил из-под слезных ресниц? Князь преставился... / Летопись молвит: «Почил без страданья и муки, И безгрешную душу он ангелам передал в светлые руки.

А когда отпевали его в несказанной печали-тоске, Вся святая жизнь князя в-очью пред людьми объявилась, Потому что для грамоты смертной у князя десница раскрылась И поныне душевную грамоту крепко он держит в руке!»

И почиет наш князь Александр Благоверный над синей Невою, И поют ему вечную память волна за волною, И поют память вечную все побережья ему... Да душевную грамоту он передаст ли кому?

Передаст! И крестом осенит чьи-то мощные плечи, И придется кому-то услышать святые загробные речи!.. Сгинь ты, туча-невзгодье ненастное! Выглянь, божие солнышко красное!..