Обман

За цепь жемчужную, достойную плеча И шеи царственной, в восторге, Фаустина Серебрянику Каю, сгоряча, Дала мильон сестерций!.. Два рубина,

Как будто в тот же миг окрашены в крови, Смыкали эту цепь наперсную любви... Но старый казначей был знатоком отменным И жемчугу и камням драгоценным.

«Императрица, если ты велишь, Я отпущу мильон сестерций негодяю, Всё ожерелие -- подложное... Гони ж Его скорее прочь, -- а кесарю ни слова», --

Промолвил казначей. / Да кесаря другого, Дослышливей, чем кесарь Галлиен, И не было тогда, и нет теперь такого: Всё -- уши у него, от потолка до стен.

И услыхал... Сенатским приговором Объявлен Кай мошенником и вором И к цирку присужден, на растерзанье львам, И кесарь приговор скрепил законно сам...

Обрадовался Рим!.. Давно уже гражда́не Квиритской кровию не тешили свой взор, И не забавен был им смертный приговор; Всё варвары одни да христиане,

Кто с гордою улыбкой, кто с мольбой, Встречали в цирке смерть и с ней вступали в бой... Но вот согражданин, с всемирными правами, Погибнуть обречен под львиными когтями!..

Какой нежданный случай! В Колизей С утра все выходы и входы осаждала Несметная толпа и не ждало́ся ей. И вся она волной прибойной грохотала...

Но двери отперлись, и шумная толпа, Сама собой оглушена, слепа, Снизалась в нить голов на мраморных ступенях Амфитеатра... / Вот на сглаженном песке,

В предчувствии последних мук, в тоске, Стоит преступник сам на трепетных коленях. Последней бледностью оделося чело, Последняя слеза повисла на реснице,

И Феб над ним летит, как будто бы на зло, В своей, сверкающей всей жизнью, колеснице. Ждут кесаря... И в ложу он вошел, И Фаустина с ним, в глазах ее томленье

И тайная мольба; но римский произвол, Казня, не миловал... Еще одно мгновенье -- И дрогнул цирк, и, заскрипев, снялась С заржавленных петлей железная решетка,

И на арену вылетел -- каплун... О!.. Если б Зевс сломил свой пламенный перун, Иль потонула бы хароновская лодка, Навряд ли были б так сотрясены сердца

Всех зрителей с конца и до конца, И не были бы так изумлены и жалки Отцы-сенаторы, фламины и весталки С опушенным перстом... / «Все в жизни -- прах и тлен,

Отцы-сенаторы! -- промолвил Галлиен, Зевнув и выходя с супругою из ложи: -- Он обманул, -- ну вот -- и сам обманут тоже!»