В одной сорочке белой и босая, На прикрепленных к дереву досках, С застывшею слезой в угаснувших глазах, Лежит она, красавица, страдая
В предсмертных муках... / Черная коса Растрепана; полураскрыты губы, И стиснуты немой, но жгучей болью зубы, И проступает пот на теле, что роса...
Бедняжечка! Над ней -- и небо голубое, И померанца сень душистая в плодах, И всё вокруг нее в сиянье и цветах, -- А уж у ней распятье золотое
Положено на грудь... И вот уж, второпях, С прощальным и напутственным поклоном, Уходит от нее и духовник-монах, Под серой рясою и серым капюшоном,
И впереди с зажженною свечой, Могильщик -- каторжник с обритой головой: Он рот закрыл платком, он весь дрожит от страха, Как будто перед ним -- не смертный одр, а плаха...
Одну, без помощи, без дружеской руки, Оставить бедную в последние мгновенья -- О господи, в них нет ни искры сожаленья!.. Но что это? Взгляните: у доски
Разбросаны одежды в беспорядке -- Плащ фиолетовый с мантильей голубой, И платья женского меж них белеют складки, И рукоятка шпаги золотой
Видна из-под одежд, а вот и ларчик, рядом, С резьбой и дорогим узорчатым окладом; В нем серьги, и запястья, и жемчу́г -- Больная все сняла, когда сразил недуг,
Лишь обручального кольца снять не хотела... А!... У нее в руке -- еще рука, Чужая, мертвая, и вся уж потемнела... Вот отчего одна скривилася доска:
С нее свалился труп -- страдальцев было двое!.. Припав к земле кудрявой головой, Лежит, повержен ниц мужчина молодой!.. Он весь накрыт плащем: со смертью грозном бое
Он не сробел до самого конца И ниц упал, чтоб мертвого лица Не увидала милая подруга... Но замерла у ней рука в руке супруга:
Страдалице легко с ним вместе умирать -- И никому их рук теперь не разорвать, И скоро уж конец, и скоро эти очи Неразрешимой тьмой загробной вечной ночи
С улыбкой злобною завесит смерть сама... Глядите... вслушайтесь -- шепнула: «умираю», Нет, не глядите, прочь!.. Теперь я понимаю: Прочь, поскорее прочь: / У ней -- чума, чума!
Cookies on Poetry Cove