Видение

Семь веков с половиной и три года минуло грозному Риму: Месяц Януса встречает вешнею ночью восьмыя календы; Кесарь Август -- уж третее лето -- избра́нный владыка народа... Полуно́чь, а сады Мецената, как в полдень, горят изумрудом

От лампад и от светочей: верно, сам кесарь в гостях у любимца?.. Он и есть, -- кесарь Август, любимица Юлия с ним, и все думцы, Все придворные с ним -- от отцов, от сенаторов -- даже до мима, Не считая певцов и художников. Вот и сенатор Агриппа,

И Пилад -- пантомим, и Гораций с Овидием, вот и Амулий, Живописец, погребший всю жизнь в тайниках «золотого чертога»; Вот Витрувий маститый, тот зодчий, что «вечному городу» высек Саркофаг из порфира и мрамора... Вот безымянный ваятель,

Родом -- эллин, виновник всего торжества... Но, хотя безымянный, Память вечную пе́редал всем он векам и народам Изваянием Зевса-Электора... Чудную статую эту Заказал Меценат и, в подарок Октавию-Августу, морем

Переслал и её и ваятеля с нею он в Рим из Коринфа... На престоле из кости слоновой воссел Олимпиец, величье И копьё золотое в деснице он держит, а в шуйце -- перуны; Чистый мрамор тела отеняют венцом белокудрые кудри;

У подножия бога орёл опускает широкие крылья. Окрест ложа двойного, где Август и Юлия с ним возлегают, Льются музыки тихие волны сквозь зелень кустов и деревьев; Олеандры алеют по купам лилей и жасминов,

И о камни гранятся в жемчу́г и в алмазы струи водомётов. Увенчала Октавия Юлия плю́щем шафранным, Улыбаяся, жжет ему очи кипучею лавою взоров -- И невольно склонился к ней кесарь венчанной главою на перси;

Эти чуткие перси, как в бурю две первые пенные волны... И ревниво глядит на красавицу сквозь олеандры Овидий... Впрочем, вряд ли бы кесарь и тысячи взоров сторожких приметил: Смотрит он не очами -- душой просветленной и зрением сердца

Он на статую смотрит и смотрит на южное звездное небо -- В забытье... / Сходят на́ землю, ближе и ближе, пресветлые боги: И Меркурий, и Марс, и Венера, и сам громовержец Юпитер: Вот он, вот!.. За себя посылает и утром и вечером -- Феба,

А с вечерней зари до денницы -- Диану, а сам он, Юпитер, Пополам разломил свой божественный луч и Диане и Фебу... Отчего же так быстро стремится Юпитер к зениту? Отчего он и больше и ярче, и сноп из лучей своих вяжет,

Словно на небе след за собой заметает метлой серебристой? Поднялся он над самою статуей... Полно, Юпитер ли это?.. Нет: не он, а иная звезда загорелась на небе восточном, Загорелась -- и дикую, чуждую местность собой осветила.

Сельский выгон в песчаной пустыне; все стадо припало на землю, И в испуге глядят пастухи на полночное небо, а небо Темно-синий свой полог разверзло потоками яркого света -- И лучами, как лирными струнами, вторит торжественной песне;

Воспевают крылатые, светлые, чистые образы: «Слава В вышних богу!» А в ближнем селеньи, в хлеву, вынимает из яслей Мать младенца... Возносит горе́ его... Вдруг!.. Покачнулась И содро́гнулась статуя Зевса; восстала, колеблясь, с престола,

Уронила копье и перуны и грянулась навзничь о землю -- Только брызнули всюду осколки, -- и в ужасе вскрикнул сам кесарь И -- очнулся... Виденье исчезло: все те же сады Мецената; Та ж музы́ка, те же водометы, лампады, цветы и деревья;

Та же Юлия с той же улыбкой и пламенным взором, И сидит нерушим на престоле Зевес-громовержец... О боги! Милосерды вы к набожным кесарям -- даже и в грезах полночных.