У Рязанского князя, у Юрия Ингоревича, Во его терему новорубленном, Светлый свадебный пир, ликование: Сына старшего, княжича Федора,
Повенчал он с царевной Евпраксией И добром своим княжеским кланялся; А добро-то накоплено исстари: Похвалила бы сваха досужная,
В полу-глаз поглядя, мимо идучи. Во полу-столе, во полу-пиру Молодых гостей чествовать учали, На венечное место их глядючи,
Да смешки про себя затеваючи: Словно стольный бы князь их не жалует -- Горький мед им из погреба выкатил, А не свадебный!.. «Ин подсластили бы!»
А кому подсластить-то?.. Уж ведомо: Молодым... / Молодые встают и целуются. И румянцем они, что ни раз, чередуются, Будто солнышко с зорькой вечернею.
И гостям и хозяину весело: Чарка с чаркой у них обгоняются, То и знай – через край наливаются. Только нет веселей поезжанина,
И смешливее нет, и речистее Супротив княженецкого тысяцкого -- Афанасия Прокшича Нездилы. А с лица непригож он и немолод:
Голова у него, что ладонь, вся-то лысая, Борода у него клином, рыжая, А глаза -- что у волка, лукавые, Врозь глядят -- так вот и бегают.
Был он княжеским думцем в Чернигове, Да теперь, за царевной Евпраксией, Перебрался в Рязань к князю Юрию Целым домом, со всею боярскою челядью.
А на смену ему Юрий Ингоревич Отпустил что ни лучших дружинников, И боярина с ними Евпатия Коловрата, рязанского витязя,
Князя Федора брата крестового! Не пустил бы князь Юрий Евпатия, Если б сам не просился: / «Прискучило Мне на печке сидеть, а ходить по гостям
Неохоч я, -- про то самому тебе ведомо». Попытал было князь отговаривать: «Подожди, мол: вот свадьбу отпразднуем». Так стоит на своем: «Не погневайся:
Я зарок себе дал перед образом Самому не жениться, не бабиться, Да и вчуже на свадьбе не праздновать, Хоть пришлось бы у брата крестового.
Да и то, что хотел бы в Чернигове Повидать осударь-князя Игоря: Может, вместе сходил бы на половцев...» Замолчал князь. А княжичу Федору
И перечить не след другу милому; Только обнял его крепко-накрепко, И обоим глаза затуманила Дорогая слеза молодецкая.
И уехал боярин Евпатий с дружиною... Провожали удалого витязя Горожане и люди посельные, А почетные гости рязанские
Хлебом-солью ему поклонилися, А молодки и красные девицы Долго-долго стояли, задумавшись, В теремах под окошком косящатым.
Даже свахи -- и те подгорюнились, Хоть ни ходу, ни следу им не было Во дубовые сени Евпатьевы, Во его во боярскую гридницу.
А сам витязь-то словно не ведает, Какова есть на свете зазнобушка И кручина-истома сердечная: Подавай для него, что для ясного сокола,
Только вольный простор вкруг да около. Отсидели столы гости званые; Поезжане свой поезд управили; Караваем князь Федор, с княгинею,
Со своей ненаглядной молодушкой, Старшим родичам в пояс откланялся, Помолился в соборе Заступнице И поехал из стольного города
В свой удел... // На горе на обрывистой. Над рекой Осетром, над излучиной, Строен терем князь Федора Юрьича. Бор дремучий кругом понавесился
Вековыми дубами и соснами, Сполз с горы, перебрался и за реку, Точно вброд перешел, и раскинулся В неоглядную даль, в необъездную...
Зажил князь с молодою княгинею В терему, что на ветке прилюбчивой Сизый голубь с голубкою ласковой. И уж так-то ласкала княгиня Евпраксия,
Так-то крепко любила милого хозяина, Что и слов про такую любовь не подобрано. А сама из себя -- всем красавица: И собольею бровью, и поступью,
И румяной щекой, и речами приветными. Будет год по десятому месяцу -- Родила она первенца-княжича... Окрестили его на Ивана Крестителя
И назвали Иваном, а прозвали Постником, Для того что ни в середу княжич, ни в пятницу: Не брал груди у матери... // Федор-князь, На такой на великой на радости
В новоставленный храм Николая Святителя, Чудотворца Корсунского, вкладу внес Полказны золотой своей княжеской... По рязанским лесам и по пустошам
Завелося под осень недоброе. Кто их знает там: марево, али и -- зарево? Вот: встает тебе к небу, с полуночи, Красный столп сполыньей беломорскою;
Вот: калякает кто-то, калякает... По деревьям топор ровно звякает... А кому там и быть, коль не лешему? Нет дороги ни конному там и ни пешему...
Раскидали рассыльных -- вернулися, Говорят: «Нас вперед не посылывать, А не то уж не ждать: со полуночи Мы того навидались-наслышались,
Что храни нас святые угодники!.. Вы послушайте -- что починается!.. От царя, от Батыя безбожного, Есть на русскую землю нашествие.
Слышь: стрелой громоносною-молнийной Спал он к нам, а отколе -- незнаемо... Саранча агарян с ним бессчетная: Так про это и знайте, и ведайте...»
Было сказано... Следом и прибыли Два ордынца, с женой-чародейницей, Все ж к великому князю Рязанскому И к другим князьям -- Пронским и Муромским
«Так и так: десятиной нам кланяйтесь С животов, со скотов и со прочего». Снесся князь с Володимером-городом И с другими, да знать уж, что втепоры
Гнев господен казнил Русь без милости: Отступились со страхом и трепетом... Ну, тогда старый князь князя Федора Повещает, что вот, мол, безвременье...
«Поезжай ты с великим молением И с дарами к нему, нечестивому... Бей челом, чтоб свернул он с Воронежа Не в Рязанскую землю, а в Русскую...
О хозяйке твоей озаботимся...» Федор-князь и поехал... И вот что случилося: Ехал Нездила Прокшич с князь Федором
И за ними рязанские вершники, шестеро, В стан Батыев... проехали островом Подгородным; проехали далее, Островами другими, немеренными,
И уж дело-то было к полуночи... Все -- сосняк, березняк да осинник... Промеж листвы Издалека им стало посвечивать... Едут по лесу, на свет, -- прогалина:
Луг и речка; за речкой раскинуты Сплошь и рядом шатры полосатые -- Стан и стан неоглядный... Кишма-кишат Люди -- не люди, нет на них образа божьего.
А какое-то племя проклятое, Как зверье окаянное якобы... Кто в гуне просмоленной, кто в панцире, Кто в верблюжую шкуру закутался...
Узкоглазые все и скуластые, А лицо словно в вениках крашено. Шум и гам! Все лепечут по-своему; Где заржет жеребец остреноженный,
Где верблюд всею пастью прорявкает... Тут кобылу доят; там маханину Пожирают, что волки несытые; А другие ковшами да чашками
Тянут что-то такое похмельное И хохочут, друг друга подталкивая... Вдоль по речке топливо навалено И пылают костры неугасные.
Сторожа в камышах притаилися... Обокликнули князя и с Нездилой, -- Отозвались они и поехали Через весь стан к намету Батыеву.
Всполошилась орда некрещеная: Сотен с пять побежало у стремени... Князь с боярином едут -- не морщатся -- Меж кибиток распряженных войлочных;
Стременной Ополоница сердится, А другие дружинные вершники Только крестятся, в сторону сплевывая: На Руси этой нечисти с роду не видано...
Закраснелась и ставка Батыева: Багрецовые ткани натянуты Вкруг столпа весь как есть золоченого. Одаль ставки, а кто и при пологе,
Стали целой гурьбою улусники -- Все в кольчугах и в шлемах с ковыль-травой; За плечами колчаны; за поясом Заткнут нож, закаленный с отравою,
На один только взмах и подшептанный. Князя в ставку впустили и с Нездилой. Хан сидит на ковре; ноги скрещены; На плечах у него пестрый роспашень,
А на темени самом скуфейка парчовая. По бокам знать, вельможи ордынские, Все в таких же скуфейках и роспашнях... Стал челом бить ему, нечестивому,
Федор-князь, а покудова Нездила Подмигнул одному из приспешников И отвел его в сторону. / Молит князь: «Не воюй-де, царь, нашей ты волости,
А воюй что иное и прочее: С нас и взять-то придется по малости, А что загодя вот -- мы поминками Кой-какими тебе поклонилися».
Хан подумал-подумал и вымолвил: «Подожди: я теперь посоветуюсь... Выйди вон ты на время на малое -- Позову...» / Вышел Федор-князь -- позвали...
Говорит ему хан: «Согласуюся И поминки приму, только -- знаешь ли? -- Мало их... (Толмачами взаимными Были Нездила с тем же ордынцем подмигнутым.)
Мало их, -- говорит князю Федору Царь Батый,-- а коль хочешь уладиться, Дай красы мне княгинины видети». Помертвел Федор-князь сперва-наперво,
А потом как зардеется: // «Нет, мол, хан! Христианам к тебе, нечестивому, Жен на блуд не водить, а твоя возьмет, Ну, владей всем, коль только достанется!»
Разъярился тут хан, крикнул батырям: «Разнимите ножами противника на части!..» И розняли... // Потом и на вершников, Словно лютые звери, накинулись:
Всех -- в куски, лишь один стременной Ополоница Из поганого омута выбрался... А боярина Нездилы пальцем не тронули... Воротился боярин в Рязань, к князю Юрию,
Доложил, что принял хан дары княженецкие, Что покончится якобы дело, как вздумано, А от князя поехал к княгине Евпраксии Забавлять прибаутками, шутками, россказнями,
Чтоб по муже не больно уж ей встосковалося. Говорит: «Князем Юрием Ингоревичем К твоему княженецкому здравию Послан я, чтобы вестью порадовать.
Федор-князь у царя у Батыя -- состольником; Пополам и веселье и бражничанье; Отклонил бог беду неминучую: Воевать нас татаре заклялися
И уйдут все по слову князь Федора. А какие они безобразные!» И пошел, и пошел он балясничать, Да ведь как: что ни слово -- присловие.
Показались те речи княгине занятными, Учала она Нездилу спрашивать: «Что за люд такой, что за исчадие? Вместо дома телега... А женщины
С ними, что ли?.. Какие ж с обличия?» -- «А такие, что смеху подобные, Из-за войлока выглянет -- смуглая, Очи словно травинкой прорезаны;
Брови черные; скулы навыпяте; Зубы дегтем уж, что ли, намазаны...» Балагурит он так, балагурит-то, А с самим собой думушку думает:
«Вот постой, налетят, так узнаешь ты -- Сколько жен по кибиткам их возится Да и как из намета-то ханского Отпускаются бабы -- с рук на руки
Ханским ближникам, ханским печальникам, А уж я за тебя, за голубушку, Отвалил бы казны не жалеючи...» Загорелося утро по-летнему,
Загорелось сначала на куполе, А потом перешло на верхушки древесные, А потом поползло по земле, словно крадучись, Где жемчужинки, где и алмазики
У росистой травы отбираючи. Куманика перловым обсыпалась бисером; Подорешник всей белою шапкой своей нахлобучился И поднял повалежные листья, натужившись;
С Осетра валит пар, словно с каменки, -- Значит, будет днем баня опарена... У Николы Корсунского к ранней обедне ударили... И княгиня проснулась под колокол...
К колыбели птенца своего припадаючи, Целовала его, миловала и пестовала, И на красное солнышко вынесла, На подбор теремной, на светелочный.
Вот стоит она с ним, смотрит на поле, На лес, на реку, смотрит так пристально На дорогу, бегучую под гору. Смотрит... пыль по дороге поднялася...
Скачет кто-то, и конь весь обмыленный... Ближе глянула -- ан Ополоница, Не приметил княгини б, да крикнула,- Осадил жеребца, задыхается...
А княгиня Евпраксия спрашивает: «Где же князь мой, сожитель мой ласковый?» Замотал головой Ополоница: «Не спросила бы, не было б сказано.
Благоверный твой князь Федор Юрьевич, Красоты твоей ради неслыханной, Убиен от царя, от Батыя неистового!» Обмерла-окочнела княгиня Евпраксия,
К персям чадо прижала любезное Да с ним вместе с подбора и ринулась На сырую мать-землю, и тут заразилася до смерти... И оттоле то место Заразом прозвалося,
Потому что на нем заразилася С милым чадом княгиня Евпраксия. В это время Батый, царь неистовый, На Рязань поднял всю свою силу безбожную
И пошел прямо к стольному городу; Да на поле его вся дружина рязанская встретила, А князья впереди: сам великий князь, Князь Давид, и князь Глеб, и князь Всеволод, --
И кровавую чашу с татарами роспили. Одолели б рязанские витязи, Да не в мочь было: по сту татаринов Приходилось на каждую руку могучую...
Изрубить изрубили они тьму несметную, Наконец утомились-умаялись И сложили удалые головы, Все как билися, все до единого,
А князь Юрий лег вместе с последними, Бороня свою землю и отчину, И семью, и свой стол, и княжение... Как объехал потом царь Батый поле бранное,
Как взглянул он на падаль татарскую -- Преисполнился гнева и ярости И велел все пределы рязанские Жечь и грабить, и резать без милости
Всех -- от старого даже до малого, Благо их боронить было некому... И нахлынули орды поганые На рязанскую землю изгоном неслыханным,
Взяли Пронск, Ижеславец и Белгород, И людей изрубили без жалости, И пошли на Рязань... Суток с четверо Отбивались от них горожане рязанские,
А на пятые сутки ордынцы проклятые Ворвались-таки в город, по лестницам, Сквозь проломы кремлевской стены и сквозь полымя; Ворвалися и в церковь соборную, --
Там убили княгиню великую, Со снохами ее и с княгинями прочими, Перебили священников, иноков; Всенародно девиц осквернили и инокинь;
Храмы божьи, дворы монастырские -- Все пожгли; город предали пламени; Погубили мечом все живущее, -- И свершилось по слову Батыеву:
Ни младенца, ни старца в живых не осталося... Плакать некому было и не по ком... Все богатство рязанское было разграблено... И свалило к Коломне ордынское полчище.
Ox ты, степь, ты приволье раздольное, Молодецкая ширь необъездная, Поросла по яругам ты тальником И травой-муравой приукрасилась.
Хорошо на просторе тебе, неоглядная, Залегать, не оря и не сеючи, А шелковым ковром зеленеючи!.. Где река пробежит, там и затоны,
Где лесок проскочил, там и забега Зверю всякому, там же и гнездышко Птице всякой пролетной, привычливой; А охотнику -- знай да натягивай
Тетиву у лука круторогого Аль спускай с рукавицы, где воззрился, сокола... Едет по степи витязь Евпатий, да невесел... На руке дремлет кречет остроженный,
От болгар в самой Индии добытый. Дремлет кречет, клобук отряхаючи И крылом поводя, а не видит он, Что сорвались две цапли с болота соседнего.
Он не видит, а витязь и видел бы, Только, знать, самому затуманила Очи зоркие греза налетная... И не грезится -- словно бы въявь ему видится...
Вот как есть город Новгород-Северский... И Десна... и народу у пристани чуть не с полгорода: Цареградские гости приплыли с товарами, Да один привезли -- продавать не указано,-
Отдавать по завету великому... А товар-то -- царевна-красавица: Не снималася с синего моря лебедушка Не алела в бору неотоптанном ягодка
Супротив византийской царевны Евпраксии... Полюбилася крепко царевна Евпатию, Да и Федору-князю она полюбилася: Оба ездили втепоры в Новгород-Северский.
Князь зазнобой своею Евпатию каялся, Только милому брату крестовому Ничего не промолвил Евпатий... не ведала Ни о чем даже ночь-исповедница...
Да любовь не стрела половецкая: Из груди ее разом не выдернешь... Одолела кручина истомная витязя, Проводила его от Рязани к Чернигову
И поехала рядом у стремени По полям, по степям неизведанным: Не уехать от ней, не избыть ее Ни мечом, ни крестом, ни молитвою...
За истомой сердечной и греза горячая Правит след и манит к себе витязя Что не белой рукой -- бровью писаной, Не шелковой косой -- речью ласковой...
Едет с поля Евпатий домой, да не к радости: На пороге его поджидает давно Ополоница. От Коломны ордынцы пошли прямо к Суздалю; Стан разбили на Сити-реке, ради отдыха
И дележки добычею русскою. Хан позвал на совет к себе Нездилу, А уж тот и вконец отатарился: Нет отлики от прочих улусников.
Порешили: ждать князя великого Суздальского, Положить всю дружину на месте, где сступятся, А потом и пойти к Володимеру И другим городам -- на разгром на неслыханный,
На грабеж и резню беспощадную. Говорит нечестивому Нездила: «Только мне побывать бы вот в Суздале, Указал бы тебе я, наместнику божию,
Где хранится казна монастырская, И церковная утварь, и кладь княженецкая». -- «Что же? -- хан говорит. -- Нешто за морем? Как возьмем на копье их улус, ты указывай,
А себе и бери десятиною». Бил челом хану грозному Нездила И пошел из шатра на ночевку кибитную, А в кибитке семья его ждет новобранная:
Старых жен отдал хан ему целую дюжину... Полуночь... Афанасию Прокшичу Нездиле Мягко спать на коврах и на войлоках, Да и сны-то такие любовные...
То приснится квашонка, тряпицей накрытая, И стоит-то в подполье у гостя невзрачного, А заглянешь в нее -- вся насыпана жемчугом; То валяется шлем под кустом под ракитовым,
Занесен снегом-инеем, всмотришься -- Ан ведь княжеский он, в Цареграде чеканенный, Весь серебряный, только что черными пятнами Запеклась на нем кровь благородная;
То приснится, что суздальский ризничий Головою кивает ему, вызываючи На сговор и беседу потайную. Да уж это не снится, а подлинно
Войлок подняли... Смотрит во все глаза Нездила, Видит: старец седой, в одеянии инока, Ликом схож на икону Николы Корсунского, Из кибитки рукой его манит таинственно.
Вылез Нездила к иноку, стал его спрашивать: «Что ты, старче? Чего тебе надобно?» Поглядел на него старец пристально И ответствует так: «Душу грешника
От погибели вечной спасти покаянием». Засмеялся в ответ ему Нездила: «Видно, ты без ума и без разума, Что полуночью бродишь по стану воинскому
И дерзаешь тревожить сановников? Видишь: грешную душу спасти ему надобно! Знай: ордынцы таких соглядатаев На чумбурах, что псов омерзительных, вешают.
Погоди: мы вот завтра допросимся -- Где ты caм-то, святоша, спасаешься?» -- «Не тебе, -- говорит ему старец, -- допрашивать Божьих слуг, а тебя им допрашивать.
Ты скажи мне: какой лютой казнию Подобает казнити изменника И предателя, братоубийцу, Окаянного кровопролителя,
Осквернителя храмов господниих, Святотатца и бесоугодника? На земле нет и казни такой: только дьяволам Во геенне она уготована.
Ведай: ждут и тебя муки адские, Но господь милосердый тебе покаянием Дозволяет спастися от вечной погибели...» Весь затрясся от гнева и ярости Нездила
И на старца хотел было ринуться, Да не мог шевельнуться, как будто к земле прирос. Указал ему старец десницею на небо И промолвил: «Одними молитвами
Неповинно тобою погубленных Князя Федора, с княжичем и со супругою, Благоверной княгиней Евпраксией, Бог приемлет твое покаяние
И меня ниспослал к тебе вестником,- Содрогнись и покайся, о чадо заблудшее, И молися: заутра с денницею Ты предстанешь на страшный суд господа,
А земной суд и казнь начинаются...» С этим словом исчез он -- и вся земля дрогнула... Ходенем пошло поле окрестное, И сыр-бор зашатался вот словно под бурею...
Налетела ль она, многокрылая, Или сила иная на ставки татарские, Только ломятся ставки и валятся, Только стон поднялся вдоль по стану ордынскому.
Загремели мечи о шеломы каленые; Затрещали и копья и бердыши; От броней и кольчуг искры сыплются; Полилася рекой кровь горячая...
Варом так и варит всю орду нечестивую: Рубят, колют и бьют -- кто? -- неведомо. Тут ордынцы совсем обеспамятели, Точно пьяные или безумные.
Кто ничком лежит -- мертвым прикинулся, Кто бежит вон из стана -- коней ловить, А и кони по полю шарахнулись -- Ржут и носятся тоже в беспамятстве.
Тут все стадо ревет -- всполошилося; Там ордынки развылись волчихами; Здесь костер развели, да не вовремя: Два намета соседние вспыхнули.
А наезжая сила незримая Бьет и рубит и колет без устали, -- Слышно только, что русские витязи, А нельзя полонить ни единого...
Вопят батыри в страхе и ужасе: «Мертвецы, мертвецы встали русские, Встали с поля рязанцы убитые!» Сам Батый обоялся... А Нездила
Уж у хана в шатре, уж опомнился От того от ночного видения, Говорит: «Только взять бы какого: разведаем -- Мертвецы или люди живые наехали?»
Говорит он, а дрожь-то немалая Самого пронимает, затем что все близятся Стон и вопли к намету Батыеву, Все бегут в перепуге улусники
От невидимой силы, неведомой... «Повели, хан, костры запалить скоро-наскоро И трубить громче в трубы звончатые, Чтобы все твои батыри слышали,
Да пошли поскорее за шурином Хоздоврулом», -- Батыю советует Нездила. Хан послушался: трубы призывные грянули, И зарей заиграло в поднебесье зарево.
В пору в самую близко от ставки Батыевой Пронеслася толпа русских витязей, Прогоняя татарву поганую И топча под копытами конскими;
Да вдогонку ей стрелы, что ливень, посылались, -- И упали с коней наземь пятеро. Подбежали ордынцы к ним, подняли И к Батыю свели. Хан их спрашивает:
«Вы какой земли, веры какой, что неведомо Почему мне великое зло причиняете?» И ответ ему держат рязанские витязи: «Христианской мы веры, дружинники
Князя Юрья Рязанского, полку Евпатия Коловрата; почтить тебя посланы -- Проводить, как царю подобает великому». Удивился Батый их ответу и мудрости
И послал на Евпатия шурина И полки с ним татарские многие. Хоздоврул похвалялся: «Живьем возьму, За седлом приведу к тебе русского витязя».
А ему подговаривал Нездила: «За седлом!.. Приведешь его к хану у стремени». И поехали оба навстречу к Евпатию... А заря занималася на небе,
И сступились полки... У Евпатия Всей дружины-то было ль две тысячи -- Вся последняя сила рязанская, -- А ордынцы шли черною тучею:
Не окинуть и взглядом, не то чтоб доведаться -- Сколько их?.. Впереди Хоздоврул барсом носится. Молодец был и батырь: коня необгоннее И вернее копья у ордынцев и не было.
И сступились полки... На Евпатия Налетел Хоздоврул, только не в пору: Исполин был Евпатий от младости силою -- И мечом раскроил Хоздоврула он на-полы
До седла, так что все, и свои, и противники, Отшатнулись со страхом и трепетом... Рать ордынская дрогнула, тыл дала, А всех прежде свернул было Нездила,
Да коня под уздцы ухватил Ополоница. Только глянул боярин Евпатий на Нездилу, Распалился душой молодецкою И с седла его сорвал. А Нездила
Стал молить его слезным молением: «Отпусти хоть мне душу-то на покаяние!» Отвечает Евпатий: «Невинен ты -- Мать сырая земля в том виновница,
Что носила такое чудовище: Пусть и пьет за то кровь твою гнусную... Ты попомни княгиню Евпраксию И колей, старый пес, непокаянно!»
Тут взмахнул над шеломом он Нездилу И разбил его о землю вдребезги; Сам же кинулся вслед за ордынцами И догнал их до самой до ставки Батыевой.
Огорчился Батый и разгневался, Как узнал, что Евпатий убил его шурина, И велел навести на Евпатия Он пороки, орудия те стенобитные...
И убили тогда крепкорукого, Дерзосердого витязя; тело же Принесли перед очи Батыевы. Изумился и хан, и улусники
Красоте его, силе и крепости. И почтил хан усопшего витязя: Отдал тело рязанским дружинникам И самих отпустил их, примолвивши:
«Погребите вы батыря вашего с честию, По законам своим и обычаям, Чтоб и внуки могиле его поклонялися». По зиме Ингорь-князь из Чернигова
Прибыл в отчину, в землю рязанскую, И заплакал слезами горючими, Как взглянул на пожарище стольного города. Подо льдом и под снегом померзлые,
На траве-ковыле обнаженны, терзаемы И зверями и птицами хищными, Без креста и могилы, лежали убитые Воеводы рязанские, витязи,
И семейные князя, и сродники, И все множество люда рязанского: Все одну чашу смертную выпили. Повелел погребать их князь Ингорь немедленно;
Повелел иереям святить храмы божие И очистить весь город; а сам он с Воронежа Тело князя Феодора Юрьича Перенес к чудотворцу Корсунскому,
И княгиню Евпраксию, с сыном их княжичем, Схоронил в одно место, и три креста каменных Над могилой поставил. С тех пор прозывается Николай Чудотворец – Заразским святителем,
Потому что на месте на том заразилася Вместе с сыном княгиня Евпраксия. Где честная могила Евпатия -- Знают ясные зоря с курганами,
Знала старая песня про витязя, Да и ту унесло ветром-вихорем. Ох ты, батюшка, город Зарайск новоставленный! На крутой на горе ты красуешься,
На Осетр на реку ты любуешься И глядишься в нее веселехонек, Словно вправду не знаешь, не ведаешь -- Где ты вырос, над чьими могилами?..
Знать, гора и крута, да забывчива, Знать, река и быстра, да изменчива, А правдива запевка старинная: «На святой Руси быль и была,
Только быльем давно поросла!»
Cookies on Poetry Cove