Сидя с женой за чаем, капитан
Персидский пробовал кальян,
Когда вошел Правдин и, вдруг взглянув на друга,
Подумал, что пред ним иль шах, или султан:
Ковры пленяли взор, и, в виде полукруга,
Восточный блещущий диван
Под шелковым навесом, с бахромою,
Манил и к неге и к покою.
Курильницы стояли по углам,
Наполнен воздух был азийским ароматом;
Хозяин же таким украшен был халатом,
Какого шах не носит сам.
Не прежде как в часу десятом
Мечинский друга отпустил,
И прямо уж его по-русски угостил:
За тостом тост! С полдюжины бутылок
В теченье дня он с другом осушил.
Правдин уж стал просить носилок,
И был помилован, и то с большим трудом.
Замученный шампанским и токаем,
Всю ночь он спал железным сном.
Когда же поутру, за чаем,
С домашними в гостиной он сидел,
Вдруг въехавших на двор стук дрожек загремел,
И кто ж на них? Легко воображаем
И радость, и восторг, и прыганье, и крик:
Слез с дрожек -- верить ли глазам? -- Правдин старик!
И на картину мы завесу опускаем:
Наш в живописи дар, ей-богу, невелик.
Весь долг за старика внес тайно до полушки
Мечинский. Возвратясь домой,
Надел халат любимый свой,
И мягче сделались диванные подушки,
Вкусней душистый чай, табачный даже дым
Ему казался ароматней.
Что сердцу может быть, он размышлял, прияп
Добра, которое мы сделали другим!
«Что так сегодня, Саша, весел?» --
Жена спросила у него.
«Так, друг мой, ничего.
Обнову я купил: три пары модных кресел».