Этот воздух пусть будет свидетелем, Дальнобойное сердце его, И в землянках всеядный и деятельный Океан без окна -- вещество...
До чего эти звезды изветливы! Все им нужно глядеть -- для чего? В осужденье судьи и свидетеля, В океан без окна, вещество.
Помнит дождь, неприветливый сеятель, -- Безымянная манна его, -- Как лесистые крестики метили Океан или клин боевой.
Будут люди холодные, хилые Убивать, холодать, голодать И в своей знаменитой могиле Неизвестный положен солдат.
Научи меня, ласточка хилая, Разучившаяся летать, Как мне с этой воздушной могилой Без руля и крыла совладать.
И за Лермонтова Михаила Я отдам тебе строгий отчет, Как сутулого учит могила И воздушная яма влечет.
Шевелящимися виноградинами Угрожают нам эти миры И висят городами украденными, Золотыми обмолвками, ябедами,
Ядовитого холода ягодами -- Растяжимых созвездий шатры, Золотые созвездий жиры... Сквозь эфир десятично-означенный
Свет размолотых в луч скоростей Начинает число, опрозрачненный Светлой болью и молью нулей. И за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем, Весть летит светопыльной обновою, И от битвы вчерашней светло. Весть летит светопыльной обновою:
-- Я не Лейпциг, я не Ватерло, Я не Битва Народов, я новое, От меня будет свету светло. Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей, И своими косыми подошвами Луч стоит на сетчатке моей. Миллионы убитых задешево
Протоптали тропу в пустоте, -- Доброй ночи! всего им хорошего От лица земляных крепостей! Неподкупное небо окопное --
Небо крупных оптовых смертей, -- За тобой, от тебя, целокупное, Я губами несусь в темноте -- За воронки, за насыпи, осыпи,
По которым он медлил и мглил: Развороченных -- пасмурный, оспенный И приниженный гений могил. Хорошо умирает пехота,
И поет хорошо хор ночной Над улыбкой приплюснутой Швейка, И над птичьим копьем Дон-Кихота, И над рыцарской птичьей плюсной.
И дружит с человеком калека -- Им обоим найдется работа, И стучит по околицам века Костылей деревянных семейка, --
Эй, товарищество, шар земной! Для того ль должен череп развиться Во весь лоб -- от виска до виска, -- Чтоб в его дорогие глазницы
Не могли не вливаться войска? Развивается череп от жизни Во весь лоб -- от виска до виска, -- Чистотой своих швов он дразнит себя,
Понимающим куполом яснится, Мыслью пенится, сам себе снится, -- Чаша чаш и отчизна отчизне, Звездным рубчиком шитый чепец,
Чепчик счастья -- Шекспира отец... Ясность ясеневая, зоркость яворовая Чуть-чуть красная мчится в свой дом, Словно обмороками затоваривая
Оба неба с их тусклым огнем. Нам союзно лишь то, что избыточно, Впереди не провал, а промер, И бороться за воздух прожиточный --
Эта слава другим не в пример. И сознанье свое затоваривая Полуобморочным бытием, Я ль без выбора пью это варево,
Свою голову ем под огнем? Для того ль заготовлена тара Обаянья в пространстве пустом, Чтобы белые звезды обратно
Чуть-чуть красные мчались в свой дом? Слышишь, мачеха звездного табора, Ночь, что будет сейчас и потом? Наливаются кровью аорты,
И звучит по рядам шепотком: -- Я рожден в девяносто четвертом, -- Я рожден в девяносто втором...-- И в кулак зажимая истертый
Год рожденья -- с гурьбой и гуртом Я шепчу обескровленным ртом: -- Я рожден в ночь с второго на третье Января в девяносто одном
Ненадежном году -- и столетья Окружают меня огнем.
Cookies on Poetry Cove