В исходе апреля был ясный день, Трава пробивалась, луг зеленел, Деревцам хотелось листья надеть. В эту пору, как известно мне,
В граде Париже был пятничный день. Ради этой пятницы я решил В Божий храм отправиться, в Сен-Дени, Там монах был вежливый – Савари.
Он, спасибо Богу, мне угодил: Показал и дал мне прочесть из книг Историю Берты, Пепина стих, Как львиный прыжок мог произойти.
Темный писец и жонглер-ученик Все переврали, не понять ни зги. Там я до вторника остался жить, Чтобы всю повесть с собой прихватить:
Как Берта в лес пошла одна бродить И натерпелася страстей каких. Так рифмы сплел, клянусь жизнью души, Что непонятливый получит шиш,
Кто с пониманием -- отблагодарит. Госпожа в лесу и плачет навзрыд. Воют гиены, и рыкают львы, Громы гремят, и молнии видны.
Дождь лил как из ведра, и ветер был. Кличет святителей, Бога зовет: «Сир, -- говорит она, -- я помню все, От девы родились вы под звездой,
Три царя к вам пришли, спасется тот, Кто в черный день назовет трех волхвов. Тот, кто принес мирру, был Мельхиор, Благовонье принес Гаспар, другой,
Третий был Бальтазар, с золотом волхв, На коленях слушали ваши слова. Тут все несомненно, и, Божья власть, Спаси бедняжку, что сойдет с ума».
Сказав молитву, закуталась в плащ И, вручив себя Богу, в лес пошла. В лесу бродит дама, чей страх велик, Что мудреного, если сердце болит?
Кто знает, куда ведут? Налево, направо часто глядит. И вперед, и назад -- отдохнет миг, Станет на месте, начнет нежный плач.
На голых коленках к земле припав, Руки накрест, лежит на ложе трав. И землю целуют ее уста. Поднялась, тяжело вздохнула она,
Бланшефлор жалеет, царицу-мать. «Если только бы знала, госпожа, Как я мучусь – ты бы умерла!» «Сир, с вашего трона вам видно.
Вы пошлите за мной в лесную глушь, Ваша нежная мать меня сыщет пусть, Чтобы моя плоть не досталась врагу». Пальцы ломает, не жалеет рук,
Зовет Божью Мать, льнет к Богу-Отцу. Вечером даме -- убогий ночлег: Нет высокой спальни и крыши нет, В головах нет подушки, негде лечь,
Нет дам -- нет служанок, нет людей, Нет ковра-одеяла, тело греть. Разразилась слезами в темноте: «Ночь, ты длинна, я не верю тебе,
И все равно, когда настанет день, Я опять заплутаю без путей: Довольно причин волноваться мне. Не миновать одной из трех вещей:
Или замерзну, иль жаждой умру, Или меня до рассвета сожрут, Хотя моя плоть -- незавидный кус. Сыну скажи, Божья Мать, своему,
Что с ним в беде совет держать хочу. Мне одной, Госпожа, невмоготу». На коленях целует земной луг: «Святой Юлиан, мне помощник будь».
Для «Отче наш» не пожалела уст. На правый бок примостилась уснуть, Крестом укрывается, льнет к Отцу. Спит, вся в слезах, Бог спасет как-нибудь.
Cookies on Poetry Cove