Когда б я уголь взял для высшей похвалы -- Для радости рисунка непреложной, -- Я б воздух расчертил на хитрые углы И осторожно и тревожно.
Чтоб настоящее в чертах отозвалось, В искусстве с дерзостью гранича, Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось, Ста сорока народов чтя обычай.
Я б поднял брови малый уголок И поднял вновь и разрешил иначе: Знать, Прометей раздул свой уголек, -- Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!
Я б несколько гремучих линий взял, Все моложавое его тысячелетье, И мужество улыбкою связал И развязал в ненапряженном свете,
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца, Какого, не скажу, то выраженье, близясь К которому, к нему, -- вдруг узнаешь отца И задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы, Что эту кость и эту кисть развили: Он родился в горах и горечь знал тюрьмы. Хочу назвать его -- не Сталин, -- Джугашвили!
Художник, береги и охраняй бойца: В рост окружи его сырым и синим бором Вниманья влажного. Не огорчить отца Недобрым образом иль мыслей недобором,
Художник, помоги тому, кто весь с тобой, Кто мыслит, чувствует и строит. Не я и не другой -- ему народ родной -- Народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца: Лес человечества за ним поет, густея, Само грядущее -- дружина мудреца И слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы, В бугры голов. Должник сильнее иска. Могучие глаза решительно добры, Густая бровь кому-то светит близко,
И я хотел бы стрелкой указать На твердость рта -- отца речей упрямых, Лепное, сложное, крутое веко -- знать, Работает из миллиона рамок.
Весь -- откровенность, весь -- признанья медь, И зоркий слух, не терпящий сурдинки, На всех готовых жить и умереть Бегут, играя, хмурые морщинки.
Сжимая уголек, в котором все сошлось, Рукою жадною одно лишь сходство клича, Рукою хищною -- ловить лишь сходства ось -- Я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь, не для себя учась. Я у него учусь -- к себе не знать пощады, Несчастья скроют ли большого плана часть, Я разыщу его в случайностях их чада...
Пусть недостоин я еще иметь друзей, Пусть не насыщен я и желчью и слезами, Он все мне чудится в шинели, в картузе, На чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора И вдаль прищурилась равнина. Как море без морщин, как завтра из вчера -- До солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца Рукопожатий в разговоре, Который начался и длится без конца На шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно и каждая копна Сильна, убориста, умна -- добро живое -- Чудо народное! Да будет жизнь крупна. Ворочается счастье стержневое.
И шестикратно я в сознаньи берегу, Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы, Его огромный путь -- через тайгу И ленинский октябрь -- до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры: Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят, Но в книгах ласковых и в играх детворы Воскресну я сказать, что солнце светит.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца: Для чести и любви, для доблести и стали Есть имя славное для сжатых губ чтеца -- Его мы слышали и мы его застали.
Cookies on Poetry Cove