Глядим на лес и говорим: -- Вот лес корабельный, мачтовый, Розовые сосны, До самой верхушки свободные от мохнатой ноши,
Им бы поскрипывать в бурю, Одинокими пиниями, В разъяренном безлесном воздухе; Под соленою пятою ветра устоит отвес, пригнанный к пляшущей палубе,
И мореплаватель, В необузданной жажде пространства, Влача через влажные рытвины Хрупкий прибор геометра,
Сличит с притяженьем земного лона Шероховатую поверхность морей. А вдыхая запах Смолистых слез, проступивших сквозь обшивку корабля,
Любуясь на доски, Заклепанные, слаженные в переборки Не вифлеемским мирным плотником, а другим -- Отцом путешествий, другом морехода, --
Говорим: -- И они стояли на земле, Неудобной, как хребет осла, Забывая верхушками о корнях
На знаменитом горном кряже, И шумели под пресным ливнем, Безуспешно предлагая небу выменять на щепотку соли Свой благородный груз.
С чего начать? Все трещит и качается. Воздух дрожит от сравнений. Ни одно слово не лучше другого,
Земля гудит метафорой, И легкие двуколки В броской упряжи густых от натуги птичьих стай Разрываются на части,
Соперничая с храпящими любимцами ристалищ. Трижды блажен, кто введет в песнь имя; Украшенная названьем песнь Дольше живет среди других --
Она отмечена среди подруг повязкой на лбу, Исцеляющей от беспамятства, слишком сильного одуряющего запаха -- Будь то близость мужчины, Или запах шерсти сильного зверя,
Или просто дух чобра, растертого между ладоней. Воздух бывает темным, как вода, и все живое в нем плавает, как рыба, Плавниками расталкивая сферу, Плотную, упругую, чуть нагретую, --
Хрусталь, в котором движутся колеса и шарахаются лошади, Влажный чернозем Нееры, каждую ночь распаханный заново Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами. Воздух замешен так же густо, как земля, --
Из него нельзя выйти, в него трудно войти. Шорох пробегает по деревьям зеленой лаптой, Дети играют в бабки позвонками умерших животных. Хрупкое летоисчисление нашей эры подходит к концу.
Спасибо за то, что было: Я сам ошибся, я сбился, запутался в счете. Эра звенела, как шар золотой, Полная, литая, никем не поддерживаемая,
На всякое прикосновение отвечала «да» и «нет». Так ребенок отвечает: «Я дам тебе яблоко»-- или: «Я не дам тебе яблоко». И лицо его -- точный слепок с голоса, который произносит эти слова.
Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла. Конь лежит в пыли и храпит в мыле, Но крутой поворот его шеи Еще сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами, --
Когда их было не четыре, А по числу камней дороги, Обновляемых в четыре смены, По числу отталкиваний от земли
Пышущего жаром иноходца. Так Нашедший подкову Сдувает с нее пыль
И растирает ее шерстью, пока она не заблестит; Тогда Он вешает ее на пороге, Чтобы она отдохнула,
И больше уж ей не придется высекать искры из кремня. Человеческие губы, которым больше нечего сказать, Сохраняют форму последнего сказанного слова,
И в руке остается ощущение тяжести, Хотя кувшин наполовину расплескался, пока его несли домой.
То, что я сейчас говорю, говорю не я, А вырыто из земли, подобно зернам окаменелой пшеницы. Одни
на монетах изображают льва, Другие -- голову. Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепешки
С одинаковой почестью лежат в земле, Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы. Время срезает меня, как монету. И мне уж не хватает меня самого...
Cookies on Poetry Cove