Мужик пахал в лесу на пегом на коне; Случился близко быть берлог на стороне. В берлоге том Медведь лежал в часы тогдашни, Увидел мужика, трудящася вкруг пашни;
Покиня зверь берлог, Хотя и не легок, Да из берлога скок; Мужик, зря зверя, стонет,
В поту от страха тонет, А иногда его составы все дрожат; Хотел бы тягу дать, да ноги не бежат, Что делать, сам не знает,
И пашню, и коня с собою проклинает. Меж тем Медведь на пашню шасть. Пришла напасть; Мужик хлопочет:
«Медведь, знать, скушать, хочет Меня И моего коня; Уж о коне ни слова,
Была бы лишь моя головушка здорова». Ан -- нет: Медведь был сыт, не надобен обед, Медведю пежины крестьянския кобылы
Понравились и стали милы; Медведь Желает на себе такую ж шерсть иметь За тем крестьянину он делает поклоны
И говорит: «Мужик, Не устрашись, услыша мой медвежий крик; Не драться я иду, не делай обороны, А я пришел просить,
Чтоб мог такую ж шерсть носить, Какая у твоей кобылы; Мне пятна черные по белой шерсти милы» Крестьянин, слыша те слова
Сказал: «Теперь цел конь, цела и голова, Полезны эти вести. Медведю нуждица пришла, знать, в пегой шерсти». Вещает с радости: «Медведь,
Коль хочешь на себе шерсть пегую иметь, Так должен ты теперь немножко потерпеть; Не будь лишь злобен, Связаться дай и стань коню подобен,
А именно ты будешь пег, как конь». Медведь связаться дал, мужик расклал огонь И, головеньку взяв, ей стал Медведя жарить, Подобно как палач в застенке вора парить,
И, наконец, лишь головенькой где прижмет, Тут шерсти нет И пежина явилась. Медведю пегая уж шерсть не полюбилась;
Он, вырвавшись из рук мужичьих, побежал И, рынувшись в берлог, под деревом лежал, Лижа дымящи раны. «Охти, -- он говорил, -- крестьяне все тираны
И хуже всех людей, Когда они так жгут всех пегих лошадей; Когда б я знал то прежде, Не думал бы вовек о пегой я одежде».
Лишь речь Медведь скончал, Сороку бес к крестьянину примчал, А эти птицы Охочи до пшеницы,
И только что она на пашню прыг, Поймал ее мужик, Поймал, как вора. Худая с мужиком у бедной птицы ссора:
Он скоро воровство Сороке отомстил, -- Ей ноги изломав, на волю отпустил. Сорока полетела И кое-как на то же древо села,
Подле которого Медведь берлог имел. Потом ко мужику Слепнишка прилетел И сел лошадушке на спину; Не стоит мужику для мух искать дубину,
Рукой Слепня поймал И ног уж не ломал, Но наказание другое обретает: В Слепня соломинку втыкает
И с нею он его на волю ж отпускает. Слепень взвился и полетел, С Сорокой вместе сел. Меж тем уж солнушко катилося не низко,
Обед был близко, Конец был ремесла; Хозяйка к мужичку обедать принесла. Так оба сели
На травке да поели. Тогда в крестьянине от сладкой пищи кровь Почувствовала -- что? К хозяюшке любовь; «Мы время, -- говорит, -- свободное имеем,
Мы ляжем почивать; Трава для нас -- кровать». Тогда -- и где взялись? -- Амур со Гименеем, Летали вкруг,
Где отдыхал тогда с супругою супруг. О, нежна простота! о, милые утехи! Взирают из-за древ, таясь, игры и смехи И тщатся нежные их речи все внимать.
Была тут и сама любви прекрасна мать, Свидетель их утех, которые вкушали; Зефиры сладкие тихохонько дышали И слышать все слова богине не мешали...
Медведь под деревом в болезни злой лежал, Увидя действие, от страха весь дрожал, И говорит: «Мужик недаром так трудится: Знать, баба пегою желает нарядиться».
Сорока вопиет: «Нет, Он ноги ей ломает». Слепень с соломиной бурчит и им пеняет:
«Никто, -- кричит, -- из вас о деле сем не знает, Я точно ведаю сей женщины беду: Она, как я, умчит соломину в заду». Читатель, баснь сия ту мысль тебе рождает,
Что всякий по себе о прочих рассуждает.
Cookies on Poetry Cove