Сны | «Уж в зелени берез есть ветки золотые...»

Уж в зелени берез есть ветки золотые; По небу рыхлые, как комы снеговые, От севера плывут грядами облака; Всё ясно говорит, что осень уж близка;

Выходят старики, поля обозревая, И колос шелушат, про умолот смекая, Пытаясь вынести из годовых трудов Крупицу опыта для будущих годов...

И в жизни так пора приходит: разум строгий Велит уж подводить под прожитым итоги, -- И память повела его, как чародей В волшебный лабиринт, средь темных галерей,

И ряд картин пред ним во мраке озаряет... На всё, что предо мной она разоблачает, Уже взираю я с спокойною душой. Уж всё так далеко, всё кажется мечтой!

Фигуры движутся, как в дымке фимиама, Уже на всё легла эпическая рама, И свет таинственный, и муза в тишине Всё взором обняла и песни шепчет мне...

О сын мой, милый сын, как резвый и живой Малютка розовый, играешь ты со мной! Тебе по вечерам я сказываю сказки, И вдруг ты тяжело дышать начнешь, и глазки

Блеснут слезинкою... Задремлешь ли порой, Задумываться я люблю перед тобой И губок подвижных в изменчивом движенье Угадывать твои невинные виденья...

И вот ты вырастешь... Быть может, для тебя Судьба не даст сказать мне сказку про себя, Вот Сны тебе мои... В них всё, что хладный опыт Открыл мне, проведя чрез слезы, скорбь и ропот.

Свидетель будешь ты уже поры иной: Быть может, наши Сны сочтешь уже мечтой И сказкой наш удел и наших дней страданья... Молю -- да будет так!..

Есть домик -- он теперь глядит уж старцем сирым, Но некогда он мне казался целым миром! Уютно он стоит между берез и лип; У дома спуск крутой, а там -- реки изгиб,

И за рекою луч, сквозь дождевую тучу, Блестит на городке, на домах, сбитых в кучу. Веселый смех детей, как в роще пенье птиц, Звучит в том домике; в нем нет угрюмых лиц,

И видимо на всем благословенье бога, Хоть бедность не чужда была его порога; Зато там был приют простых и добрых чувств И билися сердца при имени искусств.

Искусства труженик, без жажды славы лживой, Отец мой там обрел приют себе счастливый. Что в жизне вынес он, каким достиг путем Житейской мудрости -- не знали мы о том...

Вокруг его друзья немногие сбирались; Все вместе старились... лишь смертью разлучались... Нам свято имя их: они учили нас... Но он, божественный, бывало, углубясь,

Как бы исполненный душевного виденья, Он пишет в мастерской святых изображенья, -- Всё из саду к нему заглядываем мы... Всё было чудно нам средь влажной полутьмы

В пространной мастерской: болезненная дума В лице художника, творящего без шума, В самозабвении, статуи возле стен, Холодные как смерть, и подвижной манкен

С румяной маскою, с горою кудрей жестких, Сидящий как пророк на плотничьих подмостках. Но бросил кисть отец, и «дети» крикнул нам, И мы со всех сторон бежим по цветникам,

Все, даже меньшие, к нему, привстав на цыпки, Руками тянутся и ждут его улыбки... О, много я часов в той мрачной мастерской Провел потом, носясь бог знает где душой!..

Из братьев я хоть был всех старее годами, Но разум спал во мне, как озимь под снегами... Когда сбирались мы в кружок по вечерам И мать из Библии урок читала нам,

Тяжелый сон одолевал меня при чтенье... Но помню, раз она о первых днях творенья Рассказывала нам по книге Бытия, -- Впервые изумлен, внимал прилежно я,

И после чтения, как братья шли уж в спальни, Тихонько убежал я сада в угол дальний И, взоры устремив на звездный свод небес, Казалось, понял смысл прочитанных чудес.

С тех пор ума во мне господень перст коснулся, И он от праздного бездействия очнулся. И много лет потом я помнил этот миг, И посвятил ему свой первый детский стих.

Когда же мать моя нашла его случайно, Я, вспыхнув, убежал, стыдясь за труд свой тайный, И плакал я, когда она меня нашла, И кудри гладила, и с лаской обняла,

Стараясь мне взглянуть в потупленные очи... Я точно вышел вдруг на свет из мрака ночи, И в чудном блеске мне являются всегда И отрочества дни, и школьные года,

Когда беспечно пел я солнце, моря волны, Волною на песок закинутые челны И дев невидимых, которых посвящал Я в красоты лесов, пустынь и диких скал.

Но город, где я рос, мой дар считал юродством. Хоть люди в нем цвели от праздности дородством, Но праздность видели в занятиях моих И кару в худобе моей за чтенье книг.

И лишь немногие и близкие знакомцы Да бурсы городской смиренные питомцы Мои творения читали -- кто бранил, Кто неумеренной хвалой превозносил.

Но я почувствовал, что их суда мне мало. Иное поприще мечта мне открывала. К нам быстрая молва за вестью весть несла, Что в мире поднялась борьба добра и зла,

И каждое ловил я огненное слово, И жаждал искусить свой дух в борьбе суровой... Так в замке, на скале, на дне сырой тюрьмы, Вдруг слышно узнику среди глубокой тьмы,

Что с моря выстрелы несутся боевые, Всё ближе... Вот дрожат граниты вековые, Вот парус как пятно в окне его мелькнул, И ветр к нему занес и дым, и криков гул;

Кругом шипят в воде и бьют о камень ядры; Он слухом лишь следит, как движутся эскадры, И кинулся б к окну -- да окна высоки! И, проклиная цепь, он плачет от тоски...

И я решил отцу открыть свои мученья И на далекий путь просить благословенья. Спокойно выслушал слова мои старик И, помню, просиял как юноша в тот миг.

«Тебе не место здесь», -- сказал он, вдохновенный, И к матери повел в покой уединенный. И говорил я ей, что гибну я в глуши; Что дар коснеет мой в бездействии души;

Что славное пришло для человека время; Что новое господь на землю бросил семя; Что в душу избранных его он насадил И страждущим раздать велел, и -- час пробил --

Сияет и для них надежды свет любезный, Как Ною радуга над беспредельной бездной; Что зданья старого дрожит уже скелет И в трещины его уж новый блещет свет;

Что некий муж, в ночи являясь, мне глаголет: «Где посох твой? Вставай!» -- и в путь идти неволит. «Пусти, -- я умолял, -- я буду утешать Надеждой скорбного и добрых прославлять!

Всё выслушав, она промолвила мне строго: «Но где же знаменье, что это голос бога? Нам сказано: не все внушенья -- от небес, И образ ангела приемлет часто бес».

А я: «Нет, не земным подвигнут я внушеньем, Его проверил я молитвой и сомненьем. Кто знает? То, над чем и старец изнемог, Нередко лепетом младенца скажет бог!

О, не держи меня и дай благословенье, Да чистый шествую я ближним во служенье». И голову склонил к ее коленам я. И, взор то на отца стремя, то на меня,

Сказала дивная дрожащими устами: «Тебе ответствовать могу я лишь слезами! Останешься ль у нас -- ты будешь тосковать И скрытой скорбию мне душу надрывать!..

Уйдешь... о, для чего тебя я породила!..» Но больше говорить ей сила изменила. И плакала она, склонясь ко мне главой, И тихо молвила: «Иди! Господь с тобой!»

Досель, о дивная, мне образ твой сияет! Слеза безмолвная с ресницы упадет... Покорно говорят уста твои: «Иди!», А руки жмут меня к взволнованной груди...

Но вот отец развел твои тихонько руки, И обнял он тебя, свои скрывая муки, Мне подал знак уйти, а сам тебе шептал Слова святых надежд и в очи целовал...

И я оставил сень отеческого дома. И дни прошли в пути. Душевная истома Меня лишала сил. Осенний ветер выл... Впервые понял я, как дом отцовский мил.

Я всюду видел мать: душа ее болела, Всё что-то высказать, казалось, мне хотела... Из сердца моего, бог ведает куда, Мечты умчалися, как птички из гнезда...

Я на горы взошел. Долины в мгле тонули, И звезды в небесах холодные блеснули... И страшным сном в ту ночь мой дух был возмущен. То был пророческий, тревоги полный сон.

Он возвестил мне всё, что после совершилось... Но поздно мне его значение раскрылось. Мне снилось, что я всё в горах еще бродил. Всечасно на пути мой шаг меж плит скользил.

Лопух, чертополох за платье мне цеплялись, И будто духи, в них дремавшие, взвивались И били крыльями как птицы. Грудь мою Сжимал пустыни страх. Вдруг вижу, на краю

Обрыва гор стоит почтенный странник, резко Рисуясь статуей на небе, полном блеска. Я радостно, узрев живое существо, Как младший старшего, приветствовал его.

Он поднял голову, как будто с неохотой Прощаясь с думою и тяжкою заботой. «Куда стремишься ты?» -- спросил он. Я в ответ: «Ищу я истины, иду туда, где свет».

Он на слова мои так горько улыбнулся, Что я потупил взор и духом содрогнулся. Но тотчас прежний вид спокойствия приняв, Он молвил коротко мне: «Да, юноша, ты прав.

Иди за мной. Тебе я славный путь открою». Сказав, он до меня дотронулся рукою, И полетели мы в пространстве голубом, Как два орла летят, не двигая крылом.

Воздушный сей полет мне не казался странным. Дол скрылся. Месяц всплыл над облаком туманным, Как будто снежную метель в нем серебря, И дух мой весел был. Когда ж зажглась заря,

Обширный увидал я город. В нем, как ленты, Шли улицы. Кругом дворцы и монументы, И башни, и мосты. Народ везде кишил, Как в муравейнике, и к площади валил,

Где целые быки на вертелах вращались, Пылали маяки и знамена качались. И стал я различать, спускаясь, звук трубы, И стон, и вой, и крик, и частый треск пальбы.

У городских ворот спустились мы на землю, И я едва успел опомниться, как внемлю, Что по полю на нас толпа людей валит, Как туча черная, и дико голосит.

Как пух во облаке поднятой вихрем пыли, Помчался с ними я. Они в крови все были, И я гляжу -- на мне одежды не мои! Я тронул их рукой -- смотрю, рука в крови;

Я крикнуть к спутнику хотел, но вижу: красным Он машет колпаком и голосом ужасным Перед толпой вопит, как зверь свиреп, космат... «То он ли?» -- думал я и страхом был объят.

Но он, схватив меня рукой, «Беснуйся с ними! Кричи! -- сказал. -- И прочь с сомненьями пустыми!» Вбежали в город мы. Дома одни горят, Другие грудою дымящейся лежат;

Повсюду битвы след. Размощены дороги, Об мертвых, что ни шаг, то путаются ноги. Там, с шпагою в руке, патриций молодой Лежит, упав навзничь, с разбитой головой.

Там женщина: с одежд струею кровь лиется А на груди ее живой ребенок бьется. За горло двое там схватясь, разинув зев, Валялись мертвые, в борьбе окостенев.

Там груды целые, и мы чрез них неслися, И выбежали вдруг на площадь, где стеклися Несметные толпы и точно ждали нас, Вокруг больших костров крича и веселясь.

И начали кидать в костер сокровищ груды. Со звоном лопались хрустальные сосуды. Церковной утвари расплавленный металл С костра горящими ручьями ниспадал.

На куклу вздев венец и царские доспехи, Ее повергли в огнь при сатанинском смехе. «Воспой их торжество!» -- мой спутник мне вопил, Но новый шум меня сильней того смутил.

Я вижу -- женщину везут на колеснице И честь ей воздают, как следует царице. То полная была, румяная жена. Чело в венке из роз, до чресл обнажена,

На клики и почет, что чернь ей расточала, Ругательством она и смехом отвечала. Вокруг танцовщицы шли, бубнами стуча, Жрецы, и трубачи, и вестники, крича:

«Раздайтесь! Се Любви богиня, Мать-Природа!» Как змей ползет в нору, вся вереница хода По лестнице во храм ушла. И я толпой Туда же вдвинут был. Тут дух смутился мой

Иным позорищем. Весь храм сиял огнями. От верху до низу, как в цирке, ступенями, Шел помост, как цветник, толпой мужей и жен Пестрея. Посреди был идол водружен --

Сатир, при хохоте вакханки богомерзкой, Срывающий покров с весталки лапой дерзкой. У ног кумира сонм жрецов стеной стоял И в пламенных речах собранью возглашал:

«Возрадуйтесь! Конец насильству и работе: Мы мир преобразить грядем во имя плоти!» В ответ, при стуке чаш, при кликах торжества, Вокруг раздался взрыв хулений божества,

И с наглостью мужи и жены пред собраньем Являли свой восторг бесстыдным лобызаньем. Мой спутник тихо мне: «Сегодня кончен бой За власть. Наутро же поднимется другой.

Покуда -- твой черед. Мгновение приспело, И слава -- твой удел, лишь что скажу я -- делай!» Сказав, явился он в кругу жрецов других, Как их верховный жрец в одеждах дорогих.

Пред голосом его их крики были малы. Так пред рыканьем льва смолкают вдруг шакалы, И хор болотных жаб, и крики птиц ночных, И всякий звук в степи замрет на краткий миг.

Ругаясь над трудом, над троном, над святыней, Он чернь превозносил и, призывая ныне Ее к великому свободы торжеству И наглым образом уподобляя льву,

Который, цепь разбив и надышавшись волей, От гнева отдыхать улегся на престоле, Воззвал ко мне: «Певец! Вот наше божество! -- На идол указав. -- Воспой же нам его!»

И подал с высоты мне золотую лиру. Но, любострастному в лицо взглянув сатиру, Негодования не мог я превозмочь И лиру срамную отбросил гневно прочь.

«Свобода, -- я вскричал, -- не пир, не рабство крови, А духа торжество и благодать любови! От сердца песнь моя; а сердцем чужд я вам И гимна не спою разнузданным страстям!»

Мой спутник с высоты меня окинул взором, И взор его блеснул, как молния, укором. Но я, трепещущий, далёко был. В тот миг Виденья чистые моих пустынь родных

И профиль матери, пред образом стоящей, Мелькнули предо мной... Так путник, весь дрожащий, В грозу, при молнии увидит пред собой Вдруг церковь белую средь темноты густой.

Но то был миг один. По храму гул промчался. И, точно гром в горах, ужасный крик раздался: «В огонь его, в огонь поборника цепей!» И всё задвигалось. Жрецы от алтарей,

С подмосток вся толпа, как лютых тигров стая, Рванулась на меня, всё на пути ломая... Я схвачен, поднят был и, слыша дикий вой, На зверских лицах вдруг конец читая свой,

Я бился, выскользнуть стараясь на свободу, Как угорь пойманный скользит и рвется в воду Из рук детей, в весну шумливую гурьбой Пришедших на расплёс, оставленный рекой.

Но, выбившись из сил, уже я помню смутно, Что с хохотом слился народа рев беспутный, И я над бездною туманною стою, И подле путник мой, личину сняв свою,

Как прежде, важен, тих, и с кротостью благою «Прощай, -- мне говорит, -- мы встретимся с тобою. Но помни: океан, бушуя, ил со дна Подъемлет, но потом уляжется волна,

И берега цветут от брошенного ила». Значенье этих слов тогда мне тайной было. От ужаса едва сознание храня, Я смутно понимал, что вождь мой спас меня.

И он исчез. И тут от скорби и смятенья Я стал переходить в холодное забвенье. Лишь чувствовал, что мрак вокруг меня густел, Сырой, ужасный мрак... и я летел, летел...

Когда заблудшийся в ночи, в лесу густом, Вдруг слышит шепот струй и, слухом лишь ведом, Приходит к озеру, и вдруг на влаге спящей Увидит -- огонек плывет к нему дрожащий,

Поняв, что то ладьи вдоль берега кружат, Что раков ловят там иль сонных щук багрят, Он мыслит, что спасен от голода и зверя, И дышит радостно, в свое спасенье веря, --

Так жизни свет в душе я снова ощутил. Еще без голоса, но очи уж открыл И, приходя в себя, был рад, что сердце билось, И всё понятнее кругом мне становилось.

На лестнице дворца лежу я, недвижим, В ином уж городе. Патруль прошел. Но им Я не замечен был. Заря меж тем вставала, И бледная лазурь на небе оживала.

Я встал и в путь пошел. Всё тихо. Ни собак, Ни запоздавшихся по улицам гуляк. Вот зданье -- всё темно, но уж над ним зарею Сияла статуя, держа весы рукою.

Там первые лучи заискрилися вдруг На буквах золотых. Прочел я: «Храм наук». Я дальше. Вот чертог. Уж окон верхний ярус Горит как жар. Лес мачт, кой-где алевший парус,

Меркурий и Нептун мне дали разуметь, Что то торговли храм. Успел лишь оглядеть Его, как пантеон узрел я величавый «Гражданских доблестей и дел воинской славы».

На солнце он уж весь сиял. К нему пути Уставлены людьми, литыми из меди. С гранитной лестницы, опершись о перила, Смотрел я вниз -- и дух мой радость окрылила.

Столб солнечных лучей забрызгал по реке; С церквей понесся звон. Вблизи и вдалеке Задвигался народ; суда пошли, обозы... «О, вот счастливый край!» -- воскликнул я сквозь слезы.

Тут двинулись полки, литаврами гремя. Народ в какой-то храм бежал. За ним и я. «Алтарь отечества», -- прочел я у фронтона. Войска туда несли развитые знамена.

Явился царь. Как лев, спокоен был он, тих; Как солнце он сиял средь подданных своих, Среди сподвижников цветущих и маститых, Широкой лентою через плечо повитых.

С явлением его в строю блестящих рот Раздался звучный клик, и шапки снял народ. Мне в душу ясный лик царя запал глубоко, И я для сей страны стал гимн слагать высокой.

Попарно уж стихи рождались в голове; Виднелась бездна рифм, как по лугу в траве Блестящие цветы, и ими прихотливо Стал мысль я убирать и стих ловить счастливый,

Как праздник кончился и, говора полна, От храма хлынула народная волна. Я с нею двинулся. Но дух мой умиленный Смущен картиною нежданною мгновенно.

В народе, вижу я, схватили старика. С бумагою его костлявая рука Махала высоко в толпе над головами. «К царю, к царю!» -- вопил он, скрежеща зубами.

«Что это?» -- я в толпе ближайшего спросил, Но, оглядев меня, тот взоры отвратил. Когда же, стражею осилен, старец скрылся, Стоявший предо мной ко мне оборотился

И, задыхаяся от внутренней грозы, Сказал мне, осуша в ланитах след слезы: «Ты, верно, здесь чужой иль вырос на безлюдье, Что смеешь говорить пред делом правосудья!»

Но, умягчась потом: «Старик тот в годы слез Всё достояние отечеству принес. Но комиссар хотел присвоить часть из дара, И жаловаться он пошел на комиссара.

И как уж суд судил -- не знаю до сих пор, -- Но он был обвинен как казнокрад и вор, А комиссар и днесь, без всякой укоризны, Жиреет бедствием народа и отчизны».

Заметив мой испуг, он продолжал смеясь: «Однако не всегда блаженствует у нас, Кто смело заповедь нарушит «не укради». Ссылают и воров, разнообразья ради.

Как пес прикормленный, здесь вору друг -- закон, Лишь не воруй один. Строжайше заведен Порядок у воров, и в том их самохвальство, Чтоб часть была тебе, а часть бы для начальства!

В всеобщем грабеже -- всеобщий и дележ! А грянет свыше гром -- виновных не найдешь! В начальстве -- ни пятна, и честны ревизоры, А царство целое едят, как черви, воры!

Старик тот ждал царя... Мы рвемся все к царю! Да свечи за него мы ставим к алтарю! Он -- вечный труженик, он строг и мудр, мы знаем, -- Но путь до истины ему недосягаем.

Куда ни взглянет он, сам жаждой знать томим, Мгновенно вид иной приемлет всё пред ним! Стеной клевет, и лжи, и лести ядовитой И царство от царя и царь от царства скрыты.

Но... боже! что со мной! -- сказал он, вздрогнув весь. -- Всё видеть и молчать -- в том мудрость жизни здесь! Да рвется из души невольно злое горе». Замолкши, канул он в толпе, как камень в море.

Мне душу охватил неведомый испуг. Увидя вдалеке знакомый храм наук, Я в сень его спешил искать успокоенья. Тут новое меня сразило изумленье.

Я вижу -- юноши сидят на ступенях, С котомкою у ног, с слезами на глазах. На их одеждах пыль дороги отдаленной. Украдкой между них мелькал старик согбенный

И, озираясь вкруг, им книги раздавал. Меня увидя, он в отчаянье вскричал: «Еще один! и ты, как в край обетованья, Из дальней, чай, страны пришел ко храму знанья!

Увы, несчастные! закрыт для вас сей храм!» И, отойдя со мной, он волю дал речам: «Ты старше всех, тебе за тайну я открою: Наука сражена была здесь клеветою.

«Наука -- это бунт!» -- твердили в слух царя... Коснулся дерзкий лом его уж алтаря. Затушен был огонь, и, как воспоминанье, Для вида надпись здесь оставлена на зданье.

Лишь избранная там вкушает молодежь В софизмы дикие обернутую ложь... Наука, вся в слезах, как скорбная Ниоба, Средь воплей чад своих, которых давит злоба,

Возводит взор к царю... Но слух его закрыт!.. О, если бы ты знал, как грудь ее скорбит! Устроен трибунал под веденьем сержанта, Чтоб крылья обрезать у всякого таланта.

Сломив сатиры бич и в форменный наряд Одевши резвых муз, от мзды спасли разврат, Как будто видели в его распространенье Необходимое для царства учрежденье!..

Беги от здешних мест, пока есть мощь в душе! Я -- стар, и зло допью в заржавленном ковше... Был тоже молод я, был верный жрец науки... Беги, -- сказал он, сжав мне крепко обе руки, --

Беги, иль, оробев однажды навсегда, Не знай в душе своей ни чести, ни стыда, Не то -- да будет вот, смотри, тебе уроком», -- И оглянулся я: в молчании глубоком

Пред нами скованных колодников вели. Солдаты с ружьями вкруг них сурово шли, Прохожие в суму монету им кидали И молчаливо их глазами провожали.

Меж зверских лиц один пленил меня красой И взглядом женственным, и я, скорбя душой, Несчастному подать желая утешенье, Спросил, приблизившись: «В чем ваше преступленье?»

Один ответил мне тут с хохотом в устах Такою шуткою, что мозг в моих костях Сотрясся и душа почуяла злодея. То слыша, юноша, собою не владея,

С цепями длань подняв, «о боже» простонал И, видя ужас мой, весь вспыхнув, мне сказал: «Не думай, что мы все безбожники такие! Мы терпим ту же казнь, но за вины другие,

Хоть выше кары нет, как чувствовать весь век, Что об руку с тобой есть зверь, не человек!» «За что ж, -- спросил я, -- ты страдаешь отрок милый?» -- «О, юности моей потерянные силы!

Как почки сочных роз, вы сгибли не цветя! -- Воскликнул он. -- Я был почти еще дитя, Почти по слухам знал отечества я раны, И -- дети -- строили безумные мы планы:

Но в детском лепете был слышен правды глас, -- И вот -- с злодеями сравняли казнью нас!» «Несчастный!» -- я вскричал, ушам не доверяя И жаркие к нему объятья простирая, --

Но сторож с важностью меня отсторонил И, перепуганный, вкруг взоры обводил; Старик же за руку схватил меня тревожно. «Что ты? -- он закричал. -- Что ты, неосторожный!

Несчастье ближнего прилипчивей чумы! О, горе нам теперь! погибли оба мы!» И, судорожно сжав мне руку, он стрелою Помчался в ужасе, влача меня с собою.

Я падал, я стонал, а он вопил: «Беги!» -- Как будто гнали нас незримые враги. Вот город кончился, вот поле вкруг глухое, А всё в ушах «беги!» звенело роковое,

«Беги!». Но скоро я упал, изнеможен, Вцепяся в спутника, но гневно рвался он... Так утопающий товарища хватает, Который сам терять уж силы начинает

И в ужасе, презрев несчастную мольбу, В богопротивную вступает с ним борьбу... Но миг -- и вырвался вожатый мой и скрылся... Широкий горизонт вкруг мраком обложился...

В тупом бессмыслии глядел я, как исчез Последний лоскуток лазуревых небес, И показалось мне, что бог во глубь эфира Уходит, отвратя лицо свое от мира,

А сумрачный Князь Тьмы, с тиарой на челе, Победно шествует владыкой по земле, И с ним его сыны, как псов голодных своры, Трибуны и жрецы, клеветники и воры...

И вот уж с грохотом тяжелых колесниц Всё ближе визг и вой... Я пал на землю ниц, Слова младенческих молитв припомнить тщился И только«Отче...» сказал -- и пробудился.

С тех пор прошли года... Обманут верой страстной, Я в жизни изнемог... Сбылся мой сон ужасный!.. Повсюду пламенным мечтам моим в ответ В судьбах народов я читал: «Надежды нет!»

С презрением в душе к бессилью человека, Все боли разделив обманутого века, Равно я поражал насмешкою своей И веру стариков, и страстный пыл детей.

Сомненье стало мне и гордостью, и мукой, И им кичился я над чернью близорукой. Лишь тот, кто слышал раз, как, падая, стучит Земля о хладный гроб, где труп любезный скрыт,

Поймет, как тяжело душе, в порыве к благу, С горячей верою, терять на жизнь отвагу; Поймет, как тяжело, стуча рукою в грудь, В отчаяньи стонать: «Всё тщетно! Кончен путь!

Нет! с жизнью нечего мне больше лицемерить, В ней нечего любить, и не во что в ней верить!» Болящею душой в забвеньи потонуть Хотелось мне, и вот опять я вышел в путь...

Дохнуть мне воздухом пустынных мест хотелось, Где сладко некогда мне думалось и пелось... Я шел -- и каждый миг ясней мне образ был, Каким я тот же путь когда-то проходил.

Тот образ точно шел теперь со мною рядом, Как мальчик с старцем, то допрашивая взглядом Иль словом старика, то мчась за мотыльком, То лепеча с собой бог ведает о чем.

И душу умилил мне спутник мой незримый, Святым неведеньем и верою водимый. Вон церковь вдалеке -- и он свернул с пути Туда вечерние молитвы принести;

Колодезь -- там стоит крестьянка молодая, Толпятся овцы вкруг, у пойла ожидая, -- Он деву мысленно Ревеккою зовет. Там жатва: труд кипит, сверкает серп, и вот --

Из книги Руфи стих, как рожь, благоуханный, Твердит он, запахом колосьев обаянный... И вот на рубеже лесов и гор родных Благословенный сон коснулся вежд моих.

Мне снилось: сквозь туман ищу я всё дорогу, Но вот густая мгла редеет понемногу; Долина чудная открылась предо мной, Сады цветут вдоль гор, алеющих зарей;

Озера розовым вдали сияют блеском, И воды нежат слух, как арфы, звучным плеском. Прохладный ветерок на голову и грудь Порхнул мне, и едва я им успел дохнуть,

Как вижу -- предо мной та Муза, что слетала Ко мне в те дни, как мать нам Библию читала, И та же у нее звучала песнь в устах, И в этой песне всё, как в утренних лучах,

Дышало свежестью -- святые сердца грезы, Молитвой тихою исторгнутые слезы, И счастья, и добра высокий идеал... И, слушая ее, я тихо зарыдал.

Она ж мне ласково: «Мечтатель одинокий! Как смертный, как слепец свершил ты путь далекий! Из жизни мира ты единый видел миг: Его не обнял ты и смысла не проник!

Последуй же туда, где смертных суд смолкает». И вот -- небесная мне руку простирает, И, как две горлицы, теряяся в лучах Златого утра, мы помчались в небесах.

В странах заоблачных полет наш удержала Она и молча вниз рукой мне указала. Святая на земле царила тишина. Я жадно узнавал, где город, где страна,

В которых я бывал, где тщетно тратил силы, Где лучших сверстников оплакивал могилы... Но -- чудо! Города, которые кляня, В слезах отчаянья навек покинул я,

В которых, думал я, всё гибнет без возврата От беззакония, слепотства и разврата, -- Блистают и цветут! На всем печать труда! Как чайки к ним плывут крылатые суда...

Вон слышны молотов удары, вздохи ма́шин, И рог пастушеский, и песнь с лугов и пашен, И, изумлением проникнут, я спросил: «Какой же это мир? Откуда столько сил?

Вот край. Он сдавлен злом, но рвется жизнь отвсюду, Как сочная трава сквозь каменную груду. А это что?.. Смотри: там люди строят храм... Ужель то зодчий их?.. Да, точно!.. То он сам!..

Его я видел раз... он был тогда ужасен!.. Как он задумался! Как силен! Как прекрасен!..» Она ж: «На время дух пытливой усмири. Я трепещу сама. Все силы собери,

Как бы готовяся на подвиг чрезвычайный... Я подыму покров теперь с великой тайны». И вот, клубясь, с земли промчался фимиам, Как в арфе струнный гул, послышалося нам,

Что звуки носятся по горнему чертогу. И Муза: «То летят мольбы народов к богу! Внимай!» И, трепеща, в мольбах земных племен Услышал я слова: «Отец! ты совершен, --

Да будем, яко ты, и мы все совершенны!» Тут точно с глаз моих покров совлекся тленный, Но Муза мне: «Молись от сердца полноты! Пред человечеством глубоко грешен ты.

Знай, к свету жизнь его стремится шагом твердым. В ней страсти розные звучат одним аккордом. И слышит полноту и мощь его лишь бог. Мысль не проходит мир без жертвы и тревог,

И зло в руке творца есть жезл вождя железный, Вам указующий на пропасти и бездны. Ты человечества таинственный удел Лишь жизнью смертного измерить захотел...

Нет, поколенья в нем, события и люди -- Как цвет один, как мысль, как вздох могучей груди. Идет оно вперед, безмолвно, как судьба, Ступает на цветы, ступает на гроба,

Упадших жертв в среде своей не замечая, То руша, то творя и каждый миг мужая... Безумец, подыми в веселии чело! В самом в нем сила есть, врачующая зло!

Там -- грянет вдруг она торжественным ударом: Войной, и ужасом, и кровью, и пожаром; Здесь -- всходит, как заря, в предызбранных мужах, Нередко с царскою порфирой на плечах...

Ты плачешь... То слеза любви и умиленья!.. Но вижу я в тебе еще одно сомненье. Как созерцаньем звезд, ты мыслию одной О человечестве подавлен, и с тоской

Ты мыслишь: что же ты в безгранном этом море? Былинка, прах, ничто? Что труд твой? Слезы, горе? Из малых капель слит могучий океан: Так с человечеством, о смертный, ты слиян!

Ты -- часть его, ты -- луч единого светила! Твой жребий с ним один, в тебе одна с ним сила! Стремися лучшим быть, трудись, иди вперед -- И веруй: чистый труд во благо всех идет...

И ты, певец, блажен, -- блажен, что знал страданья! Ты утвердишь на них души своей созданья! Терновый путь ведет певца до высоты, Откуда ясен мир, -- ее достигнул ты,

И пусть из царства зорь, из мира благовоний, И вечной юности, и света, и гармоний На землю падает святая песнь твоя, Как в знойный день роса, свежащая поля,

Как лучшей жизни весть, как пенье вольной птицы, Мелькнувшей узнику в отверстии темницы. Блаженством чистых слез смягчив сердца людей, Та песнь их возродит для новых, лучших дней...»

О, речи чудные!.. И я впивал их жадно, Как нива в засуху впивает дождь отрадный... Мой жребий просиял. Мгновенно новый свет Мне разом озарил событья многих лет...

Как шум незримых вод, в грядущем в то мгновенье Почуял я тоску и радость вдохновенья... И, полн восторга, в путь я снова поднялся... И вот -- они шумят, родимые леса!

Вот старых лип верхи, и вот, меня встречая, Визжит домашний пес... Вот дом, вот мастерская, И у треножника сидит седой старик И пишет, прослезясь, Скорбящей Девы лик.

Знакомым голосом встревожен, кисть бросает.. Вот с воплем мать бежит, смеется и рыдает, И к сердцу жмет меня, и шепчет в тишине: «На горе ты рожден... но тем и мил ты мне!»