На соборе на Констанцском Богословы заседали: Осудив Йоганна Гуса, Казнь ему изобретали.
В длинной речи доктор черный, Перебрав все истязанья, Предлагал ему соборно Присудить колесованье;
Сердце, зла источник, кинуть На съеденье псам поганым, А язык, как зла орудье, Дать склевать нечистым вранам;
Самый труп предать сожженью, Наперед прокляв трикраты, И на все четыре ветра Бросить прах его проклятый...
Так, по пунктам, на цитатах, На соборных уложеньях, Приговор свой доктор черный Строил в твердых заключеньях;
И, дивясь, как всё он взвесил В беспристрастном приговоре, Восклицали: «Bene, bene!» -- Люди, опытные в споре,
Каждый чувствовал, что смута Многих лет к концу приходит И что доктор из сомнений Их, как из лесу, выводит...
И не чаяли, что тут же Ждет еще их испытанье... И соблазн великий вышел! Так гласит повествованье:
Был при кесаре в тот вечер Пажик розовый, кудрявый; В речи доктора не много Он нашел себе забавы;
Он глядел, как мрак густеет По готическим карнизам, Как скользят лучи заката Вкруг по мантиям и ризам,
Как рисуются на мраке, Красным светом облитые, Ус задорный, череп голый, Лица добрые и злые...
Вдруг в открытое окошко Он взглянул и -- оживился; За пажом невольно кесарь Поглядел -- развеселился,
За владыкой -- ряд за рядом, Словно нива от дыханья Ветерка, оборотилось Тихо к саду всё собранье:
Грозный сонм князей имперских, Из Сорбонны депутаты, Трирский, Люттихский епископ, Кардиналы и прелаты,
Оглянулся даже папа! И суровый лик дотоле Мягкой, старческой улыбкой Озарился поневоле;
Сам оратор, доктор черный, Начал путаться, сбиваться, Вдруг умолкнул и в окошко Стал глядеть и -- улыбаться!
И чего ж они так смотрят? Что могло привлечь их взоры? Разве небо голубое? Или розовые горы?
Но -- они таят дыханье И, отдавшись сладким грезам, Точно следуют душою За искусным виртуозом...
Дело в том, что в это время Вдруг запел в кусту сирени Соловей пред темным замком, Вечер празднуя весенний;
Он запел -- и каждый вспомнил Соловья такого ж точно, Кто в Неаполе, кто в Праге, Кто над Рейном, в час урочный,
Кто -- таинственную маску, Блеск луны и блеск залива, Кто -- трактиров швабских Гебу, Разливательницу пива...
Словом -- всем пришли на память Золотые сердца годы, Золотые грезы счастья, Золотые дни свободы...
И -- история не знает, Сколько длилося молчанье И в каких странах витали Души черного собранья...
Был в собраньи этом старец, Из пустыни вызван папой И почтен за строгость жизни Кардинальской красной шляпой, --
Вспомнил он, как там, в пустыне, Мир природы, птичек пенье Укрепляли в сердце силу Примиренья и прощенья, --
И, как шепот раздается По пустой, огромной зале, Так в душе его два слова: «Жалко Гуса, -- прозвучали;
Машинально, безотчетно Поднялся он и, объятья Всем присущим открывая, Со слезами молвил: «Братья!»
Но, как будто перепуган Звуком собственного слова, Костылем ударил об пол И упал на место снова.
«Пробудитесь, -- возопил он, Бледный, ужасом объятый, -- Дьявол, дьявол обошел нас! Это глас его, проклятый!..
Каюсь вам, отцы святые! Льстивой песнью обаянный, Позабыл я пребыванье На молитве неустанной --
И вошел в меня нечистый! -- К вам простер мои объятья, Из меня хотел воскликнуть: «Гус невинен». Горе, братья!..»
Ужаснулося собранье, Встало с мест своих, и хором «Да воскреснет Бог!» запело Духовенство всем собором, --
И, очистив дух от беса Покаяньем и проклятьем, Все упали на колени Пред серебряным распятьем, --
И, восстав, Йоганна Гуса, Церкви божьей во спасенье, В назиданье христианам, Осудили -- на сожженье...
Так святая ревность к вере Победила ковы ада! От соборного проклятья Дьявол вылетел из сада,
И над озером Констанцским, В виде огненного змея, Пролетел он над землею, В лютой злобе искры сея.
Это видели: три стража, Две монахини-старушки И один констанцский ратман, Возвращавшийся с пирушки.
Cookies on Poetry Cove