Себя я помнить стал в деревне под Москвою. Бывало, ввечеру поудить карасей Отец пойдет на пруд, а двое нас, детей, Сидим на берегу под елкою густою,
Добычу из ведра руками достаем И шепотом о ней друг с другом речь ведем... С летами за отцом по ручейкам пустынным Мы стали странствовать... Теперь то время мне
Является всегда каким-то утром длинным, Особым уголком в безвестной стороне, Где вечная заря над головой струится, Где в поле по росе мой след еще хранится...
В столицу приведен насильно точно я; Как будто, всем чужой, сижу на чуждом пире, И, кажется, опять я дома в божьем мире, Когда лишь заберусь на бережок ручья,
Закину удочки, сижу в траве высокой... Полдневный пышет жар -- с зарей я поднялся, -- Откинешься на луг и смотришь в небеса, И слушаешь стрекоз, покуда сон глубокой
Под теплый пар земли глаза мне не сомкнет... О, чудный сон! душа бог знает где, далеко, А ты во сне живешь, как всё вокруг живет... Но близкие мои -- увы! -- всё горожане...
И странствовать в лесу, поднявшися с зарей, Иль в лодке осенью сидеть в сыром тумане, Иль мокнуть на дожде, иль печься в летний зной -- Им дико кажется, и всякий раз я знаю,
Что, если с вечера я лесы разверну И новые крючки навязывать начну, Я тем до глубины души их огорчаю; И лица важные нередко страсть мою
Корят насмешками: «Грешно, мол, для поэта Позабывать Парнас и огорчать семью». Я с горя пробовал послушать их совета -- Напрасно!.. Вот вчера, чтоб только сон прогнать,
Пошел на озеро; смотрю -- какая гладь! Лесистых берегов обрывы и изгибы, Как зеркалом, водой повторены. Везде Полоски светлые от плещущейся рыбы
Иль ласточек, крылом коснувшихся к воде... Смотрю -- усач солдат сложил шинель на травку, Сам до колен в воде и удит на булавку. «Что, служба?» -- крикнул я. «Пришли побаловать
Маленько», -- говорит. «Нет, клев-то как, служивый?» -- «А клев-то? Да такой тут вышел стих счастливый, Что в час-от на уху успели натаскать». Ну, кто бы устоять тут мог от искушенья?
Закину, думаю, я разик -- и назад! Есть место ж у меня заветное: там скат От самых камышей и мелкие каменья. Тихонько удочки забравши, впопыхах
Бегу я к пристани. Вослед мне крикнул кто-то, Но быстро оттолкнул челнок я свой от плота И, гору обогнув, зарылся в камышах. Злодеи рыбаки уж тут давно: вон с челном
Запрятался в тростник, тот шарит в глубине... Есть что-то страстное в вниманьи их безмолвном, Есть напряжение в сей людной тишине: Лишь свистнет в воздухе леса волосяная
Да вздох послышится -- упорно все молчат И зорко издали друг за́ другом следят. Меж тем живет вокруг равнина водяная, Стрекозы синие колеблют поплавки,
И тощие кругом шныряют пауки, И кружится, сребрясь, снетков веселых стая Иль брызнет в стороны, от щуки исчезая. Но вот один рыбак вскочил, и, трепеща,
Все смотрят на него в каком-то страхе чутком: Он, в обе руки взяв, на удилище гнутком Выводит на воду упорного леща. И черно-золотой красавец повернулся
И вдруг взмахнул хвостом -- испуганный, рванулся. «Отдай, отдай!» -- кричат, и снова в глубину Идет чудовище, и ходит, вся в струну Натянута леса... Дрожь вчуже пробирает!..
А тут мой поплавок мгновенно исчезает. Тащу -- леса в воде описывает круг, Уже зияет пасть зубастая -- и вдруг Взвилась моя леса, свистя над головою...
Обгрызла!.. Господи!.. Но, зная норов щук, Другую удочку за тою же травою Тихонько завожу и жду едва дыша... Клюет... напрягся я и, со всего размаха,
Исполненный надежд, волнуяся от страха, Выкидываю вверх -- чуть видного ерша... О, тварь негодная!.. От злости чуть не плачу, Кляну себя, людей и мир за неудачу
И как на угольках, закинув вновь, сижу, И только комары, облипшие мне щеки, Обуздывают гнев на промах мой жестокий. Чтобы вздохнуть, кругом я взоры обвожу.
Как ярки горы там при солнце заходящем! Как здесь, вблизи меня, с своим шатром сквозящим, Краснеют темных сосн сторукие стволы И отражаются внизу в заливе черном,
Где белый пар уже бежит к подножьям горным. С той стороны село. Среди сребристой мглы Окошки светятся, как огненные точки; Купанье там идет: чуть слышен визг живой,
Чуть-чуть белеются на берегу сорочки, Меж тем как слышится из глубины лесной Кукушка поздняя и дятел молодой... Картины бедные полунощного края!
Где б я ни умирал, вас вспомню, умирая: От сердца пылкого всё злое прочь гоня, Не вы ль, миря с людьми, училижить меня!.. Но вот уж смерклося. Свежеет. Вкруг ни звука.
На небе и водах погас пурпурный блеск. Чу... тянут якоря! Раздался вёсел плеск... Нет, видно не возьмет теперь ни лещ, ни щука! Вот если бы чем свет забраться в тростники,
Когда лишь по заре заметишь поплавки, И то почти к воде припавши... Тут охота!.. Что ж медлить? Завтра же... меж тем все челноки, Толкаясь, пристают у низенького плота,
И громкий переклик несется на водах О всех событьях дня, о порванных лесах, И брань и похвальба, исполненные страсти, На плечи, разгрузясь, мы взваливаем снасти,
И плещет ходкий плот, качаясь под ногой. Идем. Под мокрою одеждой уж прохладно; Зато как дышится у лодок над водой, Где пахнет рыбою и свежестью отрадной,
Меж тем как из лесу чуть слышным ветерком, Смолой напитанным, потянет вдруг теплом!.. О милые мои! Ужель вам не понятно, Вам странно, отчего в тот вечер благодатный
С любовию в душе в ваш круг вбегаю я И, весело садясь за ужин деревенской, С улыбкой слушаю нападки на меня -- Невинную грозу запальчивости женской?
Бывало, с милою свиданье улучив И уж обдумавши к свиданью повод новый, Такой же приходил я к вам... Но что вы? что вы? Что значит этот клик и смеха дружный взрыв?
Нет, полно! вижу я, не сговорить мне с вами! Истома сладкая ко сну меня зовет. Прощайте! Добрый сон!.. Уже двенадцать бьет... Иду я спать... И вот опять перед глазами
Всё катится вода огнистыми струями И ходят поплавки. На миг лишь задремал -- И кажется, клюет!.. Тут полно, сон пропал; Пылает голова, и сердце бьется с болью.
Чуть показался свет, на цыпочках, как вор, Я крадусь из дому и лезу чрез забор, Взяв хлеба про запас с кристальной крупной солью, Но на небе серо, и мелкий дождь идет,
И к стуже в воздухе заметен поворот; Чуть видны берегов ближайшие извивы; Не шелохнется лес, ни птица не вспорхнет, -- Но чувствую уже, что будет лов счастливый.
И точно. Дождь потом зашлепал всё сильней, Вскипело озеро от белых пузырей, И я промок насквозь, окостенели руки; Но окунь -- видно, стал бодрее с холодком --
Со дна и по верху гнался за червяком, И ловко выхватил я прямо в челн две щуки... Тут ветер потянул -- и золотым лучом Деревню облило. Э, солнце как высоко!
Уж дома самовар, пожалуй, недалеко... Домой! И в комнату, пронизанный дождем, С пылающим лицом, с душой и мыслью ясной, Две щуки на снурке, вхожу я с торжеством
И криком все меня встречают: «Ах, несчастный!..» Непосвященные! Напрасен с ними спор! Искусства нашего непризнанную музу И грек не приобщил к парнасскому союзу!
Нет, муза чистая, витай между озер! И пусть бегут твои балованные сестры На шумных поприщах гражданственности пестрой За лавром, и хвалой, и памятью веков:
Ты, ночью звездною, на мельничной плотине, В сем царстве свай, колес, и плесени, и мхов, Таинственностью дух питай в святой пустыне! Заслыша, что к тебе в тот час взываю я,
Заманивай меня по берегу ручья, В высокой осоке протоптанной тропинкой, В дремучий, темный лес; играй, резвись со мной; Облей в пути лицо росистою рябинкой;
Учу переходить по жердочке живой Ручей, и, усадив за ольхой серебристой Над ямой, где лопух разросся круглолистый, Где рыбе в затиши прохлада есть и тень,
Показывай мне, как родится новый день; И в миг, когда спадет с природы тьмы завеса И солнце вспыхнет вдруг на пурпуре зари, Со всеми криками и шорохами леса
Сама в моей душе ты с богом говори! Да просветлен тобой, дыша, как часть природы, Исполнюсь мощью я и частью той свободы, В которой праотец народов, дни катя
К сребристой старости, был весел, как дитя!
Cookies on Poetry Cove