Меня всю ночь промучил сплин... Передо мной, к стене прибитый И, видно, няней позабытый, Висел бумажный арлекин.
Едва хочу я позабыться -- Вдруг арлекин зашевелится, Начнет приплясывать, моргать И точно хочет что сказать.
Я ободрил его. Он начал: «У вас мне просто нет житья. Здесь для детей забава я, А то ли я в Европе значил?
Там все уж знают и твердят, Что нынче век арленикад. Мы маскируемся, хлопочем, Кутим, жуируем, морочим
И, свет волнуя и губя, Тишком смеемся про себя. Но ты меня не понимаешь... Не мудрено! Ты знаешь свет
Из книг французских да газет; И, верно всё воображаешь, Что арлекин -- остряк и шут, Философ жизни, умный плут,
Друг Бахуса и всякой снеди -- Есть вымысл площадных комедий. Так было прежде, в старину. Тогда нас в строгости держали,
Тогда мы роль свою играли Исправно... Даже не одну Услугу людям оказали... Скажу не обинуясь: мир
Впред мы двигали чудесно, Когда какой-нибудь безвестный Нам роли сочинял Шекспир. Таких Шекспиров было много
Во всех родах. Их здравый ум Всем и всему судья был строгой. Их смех был плод глубоких дум... На площади за ширмой пестрой
Мы зло язвили шуткой острой, И к нам езжала даже знать, Чтоб каламбур у нас занять, -- Инкогнито!.. Мы беспристрастно
Тартюфов ставили на смех; Критиковали даже тех, Кого критиковать опасно: Известный взяточник и вор
Боялся нас как привиденья; В делах правленья самый двор Нас принимал в соображенье. А шарлатанов-докторов,
Сластолюбивых старичков И легких модников аббатов, Скупов и плутов-адвокатов, Старух-охотниц до интриг --
Держал в острастке наш язык. Так в нашем смехе и злословье Нашли орудье короли, Чтоб сор мести с лица земли;
И нас любили все сословья: В них силы наша болтовня Возобновляла как лекарство, Тем в равновесии храня
Все элементы государства. Пленясь критическим умом И нашей речи бойкой солью, Нас свет иной, важнейшей ролью
Решился наградить потом. «Вы гнать умеете пороки, -- Сказал, -- подайте же вы нам Высокой мудрости уроки!
Как дети вверимся мы вам. Всей государственной машине Вы чудный сделали разбор, -- Так перестройте ж нас вы ныне,
Да новый мир пойдет с сих пор!» В нас ум всегда был смел и скор. Вмиг план готов и ухватились За труд с уверенностью мы.
Мы к той поре уж поучились И наши бойкие умы Уж в философию пустились; Пьеро надел уже парик,
И точно -- царь был в царстве книг! И мы пошли ломать. Трещало Всё, что построили века... Грядущее издалека
Нам средь руин зарей сияло... Но вдруг средь наших сладких снов, Средь наших пламенных теорий -- Мы слышим черни ярый рев:
Как будто вдруг из берегов, Бушуя, выступило море!.. Мы в ужасе глядим кругом, И что ж? Как демоны в потемках,
Одни стоим мы на обломках: Добро упало вместе с злом! Все наши пышные идеи Толпа буквально поняла
И уж кровавые трофеи, Вопя, по улицам влекла... Но это всё тебе известно; Ты знаешь, как одни из нас,
Противу черни ополчась, Погибли праведно и честно; Но ты не знаешь одного -- Что многим голову вскружило
Господство, власть и торжество, А с тем и деньги... Да, мой милой! Кто раз уж сладко ел и пил, Тот аппетит уж наострил!
Мы взять попробовали силой -- Да не смогли. «Ну так постой, -- Мы думали, -- народ пустой! Подобье вечное Сатурна!
Мы как-нибудь найдем лафу, И так подденем на фу-фу! Половим рыбки: море бурно!.. Мир сам пойдет своим путем,
А мы с него свое возьмем -- И вот как: решено, что дурно Всё старое, как сгнивший плод, Ну, так возьмем наоборот,
Перевернем всё наизнанку, Взболтаем целый мир, как склянку: Чему на дне быть -- упадет, Чему вверху -- наверх всплывет!..
То, что считалось безобразным, Мы совершенством назовем; Что искони казалось грязным, Мы в том высокое найдем...»
Но, впрочем, эти штуки мелки, И занимают лишь детей Литературные проделки. Тут вещи были покрупней.
Притом у нас литература Была неважная фигура: Один слезами тешил дур, Другой ругался чересчур,
Так что открылась штука эта, И мир смекнул, стряхнувши сплин, Что в маске чахлого поэта Румяный крылся арлекин.
Нет, вот где более отваги! Смотри-ка, дерзость какова! Мы появилися, как маги, Вещали чудные слова;
Со всем величием пророка Провозглашали: «Нет порока! Для плоти наступил свой век! Стыд, совесть -- робких душ тревога!
В страстях познайте голос бога, И этот бог -- есть человек!..» Благоуханными словами Навербовали мы толпами
Жрецов, а особливо жриц Из жен, скучающих мужьями, И неутешенных вдовиц. В своем бессовестном ученье
Открыв всем мерзостям прощенье, Пустили по свету гулять Мы Мессалин и Дон-Жуанов, И куча мелких партизанов
Пошли их роль перенимать. Они взялись за дело прочно И, пред испуганной толпой, Плевали с наглостью тупой
В лицо весталки непорочной, Им недоступной, им чужой! Прикрывши грацией бесстыдство, Они всем блеском сибаритства
Ловили в сети и детей, Их развращая в цвете дней... Тут было чистое злодейство, Но наши новые жрецы
Втирались в мирные семейства И утучнялись, как тельцы... Но всё же этим аферистам Не так проделка удалась,
Как арлекинам-журналистам. В них оценить ты можешь нас. Вот знают, где и как ударить! Вот мастера-то черт возьми,
Насчет умов в карманах шарить И слыть честнейшими людьми! Сбирая дани с муз и граций Натурой, деньгой, тем и тем,
Они для верных спекуляций Каких не строили систем! Уж в чем других не уверяли, Не веря ровно ничему!
Казалось всем, они лишь знали, Что неизвестно никому, Род человеческий так падок Ведь на таинственность: они,
Как сфинксы, полные загадок, Явились черни в оны дни! От них услышать голос божий К ним собиралися толпы
Великодушной молодежи, Чуть не целуя их стопы. И сфинкс, в них разжигая страсти, Себе прокладывал в тиши
На их плечах дорогу к власти И с благородства их души Сбирал тихонько барыши. Так шарлатанством и коварством
Опять вступили мы в почет, Опять правленье государством Вручил нам ветреный народ, И -- мы попали в депутаты...
О, если б видел ты палаты! Вот маскарад-то! Шум и гам! Куда не взглянешь -- тут и там Всё арлекин на арлекине
В патриотической личине!.. Ну, тут пошел такой кутеж, Что уж теперь не разберешь! Во имя братства и свободы
Мы взбаламутили народы, Им обещая дать устав, Как жать, не сеяв, не пахав. Хоть, правда, два-три человека
Наладить думали ход века, -- Да где им? Главная-то часть Была у нас -- казна и власть, В руках -- голодной черни стая,
Толпа фанатиков слепая Да беглецы со всей земли. Так мы в республику сыграли, Потом империю создали,
В парламент английский вошли... И, два враждебные народа Сдружив для Крымского похода, На помощь туркам повели...
Всё б это ничего, конечно, Когда бы в то, что мы творим, О чем мы пишем и кричим, Мы верили чистосердечно, --
Нет, веры нет в нас на алтын! Ведь смех: почтенный господин Громит с трибуны -- плещут массы, А подо все его возгласы
В душе витии арлекин Толпе коверкает гримасы! Я сам... Да что и поминать! Увы! Nessun maggior dolore,
Как вспоминать про счастье в горе! Нас стали там уж понимать. Народ -- не тот, что пьет и пляшет, А тот, который жнет и пашет, --
Стал дело, кажется, смекать; А этих пахарей печальных, Отцов семейств патриархальных, Возросших средь лесов и гор,
Мы очень трусим с давних пор... К тому ж еще удар жестокой: Оскорблена в душе высокой, Уж видит наша молодежь,
Что силы, ум ее, здоровье Погибли, защищая ложь, В великолепном пустословье, И многие в душе своей
Дают обет -- от критиканства, От пустоты и шарлатанства Предохранить своих детей... Я думал, уж не дать ли тягу
Да здесь, в России, покутить... Но как наказан за отвагу! Не знаю, как и пережить! Ведь вы одни для нас и грозны.
Вы слишком вообще серьезны. Я здесь без весу, без гроша. Иначе тешится Россия! У ней и в смехе есть душа,
И в шутках -- думы вековые! У вас есть вера в вашу Русь -- А ведь и камни движет вера! Нет, я ошибся. Признаюсь,
Уж вот урок-то! Вот карьера! Мальчишка дергает шнурок, А я и прыгай что есть ног, Пока не пустит он шнурочка!..
Послушай, сжалься надо мной! Пусти меня! Сними с гвоздочка! Мне, право, надобно домой! Идет к концу арлекинада --
Так приготовиться мне надо Собой украсить мавзолей Великих тамошних людей».
Cookies on Poetry Cove