Что за чудо, господи мой боже! Гром гремит или земля трясется? Или море под скалой грохочет? Или вилы на горах воюют?
Нет, не гром и не земля трясется, И не вилы горные, не море, -- То паша на радости стреляет, Сам Бекир-ага палит из пушек,
Ажно в Заре все дома трясутся! Да еще б не радость, не веселье! Удалось ему словить Радойцу, Гайдука Радойцу удалого!
Вот Радойцу привели в темницу, А уж там давно сидит их двадцать, Целых двадцать гайдуков удалых. Как Радойцу только увидали,
На него накинулись все двадцать: «Эх, Радойца, чтоб те пусто было! Что хвалился, мол, своих не выдам, Отыщу, на дне морском достану!
Вот теперь сиди и хныкай с нами!» Отвечал им удалой Радойца: «Вы покуда знай молчите, братцы; Уж сказал -- вас выпущу на волю,
Не живой освобожу, так мертвый». Как светало и взошло уж солнце, Только слышат гвалт в тюрьме и крики: «Чертов кус! Бекир-ага проклятый!
Что привел ты к нам еще Радойцу! Околел он тут сегодня за ночь! Убирай от нас его скорее». Унесли Радойцу из темницы,
Приказал ага, чтоб схоронили. На дворе народ толпится, смотрит, И жена Бекира тоже вышла, Поглядела да и молвит мужу:
«Господин мой, как уж там ты знаешь, Только мне сдается -- жив Радойца! Ну как что недоброе затеял? Испытать его бы не мешало.
Ты вели-ко накалить железо, Припеки ему бока крутые, Коли жив -- поморщится, разбойник!» Накалили докрасна железо,
Припекать бока Радойце стали -- Он лежит, не шевельнет и бровью. На своем таки стоит Бекирша: «Хоть убей меня, а жив бездельник!
Ты возьми-ко вот гвоздей железных, Вбей ему по гвоздику за ногти, -- Тут посмотрим: шевельнется, нет ли!» Принесли гвоздей, за каждый ноготь
На руках и на ногах вбивают: Он лежит -- ни-ни, не шевельнется, Ни одним суставчиком не дрогнет. Мало всё еще ехидной бабе.
«Разрази господь меня на месте, -- Говорит, -- а жив-таки, собака! Вот что сделай, -- научает мужа, -- Ты скажи-ко кликнуть клич девицам,
Чтобы шли во двор к паше на праздник; Пусть вокруг Радойцы пляшут коло, А заводит коло пусть Гайкуна: Знаю я мужскую вашу совесть,--
Коли жив -- не стерпит, шевельнется!» Собрались девицы, пляшут коло, Вкруг Радойцы прыгают и ходят, Впереди -- красавица Гайкуна...
А Гайкуна уж была такая -- Бог с ней, право! -- красота, что чудо! Всем взяла -- и станом, что твой тополь, И лицом -- заря с него не сходит,
А идет -- так словно ветер в листьях Шелестят шелковые шальвары! Стало виться, развиваться коло; Голоса девичьи загудели;
Мерно-звонко звякают червонцы; Что весна вокруг Радойцы веет, На лицо что жар полдневный пышет... Будь-ко жив он -- как бы застучало,
Как бы сердце у него забилось, -- Хоть одним глазком, а уж бы глянул! Тихо, ровно вкруг идет Гайкуна И с лица Радойцы глаз не сводит,
Только вдруг -- вздрогнула, улыбнулась И платочек -- будто ненароком -- На лицо ему с плеча сронила И плясать не стала: «Как ты хочешь, --
Говорит, -- родитель мой любезный, А постыдно тешиться над мертвым!» И Бекир уважил дочку, тотчас Приказал похоронить Радойцу;
Но старуха всё не унялася: «Брось его по крайности ты в море! Пусть съедят его морские гады!» -- «Всё одно!» -- Бекир сказал, не спорил,
И велел Радойцу бросить в море. Весел в этот день он сел за ужин: «В первый раз, мол, в девять лет сегодня С легким сердцем ужинать сажуся.
Девять лет мне не давал покоя Этот вор анафемский Радойца! Да -- аллаху слава! -- с ним покончил! Завтра тех двадцатерых повешу!»
Только это он успел промолвить, Глядь -- а перед ним стоит Радойца, Жив и здрав и с поднятою саблей! Не успел он ни вскочить, ни крикнуть,
Не успел -- без головы свалился. А Бекирша только увидала -- Как на месте ж померла со страху. «Ты же, свет очей моих, Гайкуна, --
Молвил он ей, руку подавая, -- Отыщи ключи ты от темницы Да сама в дорогу собирайся! Выпустим товарищей удалых
И скорей в Шумадию уедем». Не корили уж его гайдуки, Разнесли об нем далеко славу, Что уж слово скажет, так уж сдержит.
В ту же ночь ушли они с Гайкуной; Покрестил ее он в первой церкви, Во крещеньи назвал Ангеликой, Да потом и повенчался с нею.
Cookies on Poetry Cove