В скиту давно забытом, в чаще леса, Укрылися от бури, в дождь, два беса, -- Продрогшие, промокши от дождя, Они тряслись, зуб с зубом не сводя.
Один был толст, коротенькие ножки, А головою -- смесь вола и кошки; Другой -- высок, с собачьей головой, И хвост крючком, сам тонкий и худой.
Тот, как вломился и присел у печки, И с виду был смиреннее овечки; Другой зато метался и ворчал И в бешенстве зубами скрежетал.
«Ну уж житье! -- ворчал он. -- Мокни, дрогни, И всё одно, что завтра, что сегодни! Ждать мочи нет! Уж так подведено, Что, кажется, всё рухнуть бы должно, --
Ан -- держится! -- Он плюнул от досады. -- Работаешь, и нет тебе награды!» Толстяк смотрел, прищуря левый глаз, Над бешеным товарищем смеясь,
И молвил: «Эх, вы, бесы нетерпенья! Такой ли век теперь и поколенье, Чтоб нам роптать? Я каждый день тащу Десяток душ -- сам цел и не грущу!
То ль было прежде? Вспомни хоть, как секли Святые нас! Здесь выпорют, а в пекле Еще потом подбавят, как придешь! И вспомнить-то -- кидает в жар и дрожь!
На этом месте, помню я, спасался Блаженный. Я ль над ним не постарался! Топил в болотах, по лесам Дней по пяти кружил; являлся сам,
То девицей являлся, то во звере -- Он аки столб неколебим был в вере! Я наконец оставил. Заходить Стал так к нему, чтобы поговорить,
Погреться. Он, бывало, тут читает, А я в углу. И вот он начинает Мне проповедь: не стыдно ли, о бес, Ты мечешься весь век свой, аки пес,
Чтоб совратить людей с пути блаженства!.. Ах, говорю я, ваше, мол, степенство, Чай знаете, я разве сам с собой? У каждого у нас начальник свой,
И видишь сам, хоть из моей же хари, Какая жизнь для подначальной твари! Да я б тебя не тронул и вовек, -- Ан спросят ведь: что, оный человек
Сияет всё еще, свече подобно? Да на спине и выпишут подробно, Зачем еще сияет!.. Вот и знай, И нынешний народ ты не ругай!
Где к кабаку лишь покажи дорогу, Где подтолкни, а где подставь лишь ногу -- И все твои!..» -- «Эх, вы, -- вскричал другой, -- Рутина! Ветошь!.. Век бы только свой
Вам преть вокруг купчих, чтоб их скоромить Иль дочек их с гусарами знакомить! Не то уж нынче принято у нас: Мы действуем на убежденья масс,
Так их ведем, чтоб им ни пить, ни кушать, А без разбору только б рушить, рушить! В них разожги все страсти, раздразни, Все заповеди им переверни:
Пусть вместо «не убий» -- «убий» читают (Седьмую уж и так не соблюдают!). «Не пожелай» -- десятая -- пускай Напишут на скрижалях: «пожелай», --
Тут дело о принципах. Пусть их сами Работают, подтолкнутые нами! Об нас же пусть помину нет! Зачем! Пусть думают, что нас и нет совсем,
Что мы -- мечта, невежества созданье, Что нам и места нет средь мирозданья! Пусть убедятся в этом... И тогда, Тогда, любезный друг, придет чреда,
Мы явимся в своем природном виде, И скажем им: «Пожалуйте»... Вы примете, читатель дорогой, За выдумку всё сказанное мной, --
Напрасно! Видел всё и слышал это Один семинарист. Он шел на лето Домой, к отцу, -- но тут главнейше то -- Он, в сущности, не верил ни во что
И -- сапоги на палке -- шел, мечтая, Что будет светом целого он края... О братьях, сестрах -- что и говорить! Одна беда -- со стариком как быть?
А старикашка у него чудесный, Сердечный -- но круг зренья очень тесный, Понятия давно былых веков: Он верил крепко -- даже и в бесов.
Так шел он, шел -- вдруг туча налетела, И по лесу завыло, загудело; Дождь хлынул, -- как, по счастию, глядит: Тут, в двух шагах, забытый старый скит, --
Он в келийку и за́ печь, следом двое Бесов, и вам известно остальное. Что он их видел -- он стоял на том! И поплатился ж, бедненький, потом!
Товарищам за долг почел открыться А те -- над ним смеяться и глумиться; Проникла весть в учительский совет, Составили особый комитет,
Вошли к начальству с форменным докладом -- Что делать, мол, с подобным ретроградом, Что вообще опасный прецедент, -- И напоследок вышел документ,
Подписанный самим преосвященным: «Считать его в рассудке поврежденным».
Cookies on Poetry Cove