К кончине близок князь Андрей. Он причастился. Слабый свет Лишь тонких нескольких лучей Прорвался в темный кабинет.
Пред умирающим сидит На креслах сын. Примчался с вод, Отцом был выписан. Глядит И думает: «Ну, что же?.. Вот
Два века тут лицом к лицу! Какая ж между ними связь? Давно душой я чужд отцу, Давно всем чужд мне старый князь!
Во Франции -- легитимист, Здесь -- недовольный камергер, Спирит, ханжа и пиетист И beĺésprit à la Вольтер;
Как это совмещалось в нем -- Бог весть!.. Но он себя считал Какой-то истины столпом, Какой -- и сам не понимал!»
В то ж время думал старый князь: «Да, мы уходим!.. Да, огни Все друг за другом гаснут!.. Грязь Встает, идет... tout est fini...
И тот изящный внешний блеск, И грация, и ум, и вкус, Et cet ésprit chevaleresque!.. Вот с сыном даже расхожусь!
Он -- фантазер! Стоял горой За «эти меры» -- дождался, Да между небом и землей Повис!.. И всё не унялся --
Опоры ищет, да их нет!..» Но вдруг старик открыл глаза, Какой-то новой мысли свет Блеснул в лице -- он поднялся
И «Sеrge, -- промолвил, -- обещай, -- Положим, уж каприз такой, -- Когда умру, приди, читай Псалтырь ты в церкви надо мной.
Как рассказать тебе! Хоть ночь! Вот видишь, я ведь тоже был...» Но стало старику невмочь, И он в постель упал без сил --
Да и навеки замолчал! И через миг в дому, крестясь, В испуге каждый повторял (Хоть ждали все): «Скончался князь!»
И вот в соседний монастырь Свезен он с должным торжеством, И сын идет читать псалтырь В старинной церкви над отцом.
Он пренебрег бы, может быть, Но поднялся кругом уж толк, Да кто-то вздумал подтрунить, -- Выходит: тут уж чести долг!
В загробный мир, ни в мир чертей Конечно уж не верил он... Но -- мрак, мерцание свечей, И лики строгие икон,
И храм, весь полный старины, Где всё о предках говорит, Где все они схоронены, Где пол из их надгробных плит,
Отец, вступающий в их круг Теперь же, как пришлец домой, -- И в этом царстве мертвых вдруг Один лишь он стоит живой...
И князь внимательней глядит Во мрак по нишам и углам... Вон от хоругвей тень дрожит До самых сводов по стенам...
Вон место княжеское, где Под балдахином, с их гербом, От предка, павшего в Орде, Преемственно, сын за отцом,
Стоял старейший в роде... Был Когда-то княжеский престол На этом месте... Князь открыл Псалтырь, псалом иль два прочел,
А мысль идет сама собой: «Всей этой древности -- князей, Когда-то споривших с Москвой, Потом служивших верно ей,
Всех этих жизней -- я итог! Со всем народом, вся семья, Все жили, как велел им бог, Росли, как бор сплошной... А я?
Что я? Отпадший лист для них... А мог ли не отпасть?.. Вопрос! Теперь бы на земле таких Отпадших листьев набралось
На добрый остров! Всех племен И всех народов!.. Человек Повсюду рвется из пелен, Идем, куда ведет нас век...»
Читает князь, а мысль опять: «Но были ж и у них умы... Сумели ж из клочков создать Они -- империю!.. А мы?..
Что начинаем мы собой?.. Бедняжка, сорванный листок, В разлуке с веткою родной Куда летишь?..» -- И князь не мог
Чтоб не вздохнуть... Невольно стал Читать всё тише... Вот петух Пропел в деревне... Князь устал, Он опустился в кресла. Вдруг
Он слышит шорох, легкий шум, Как бы пронесся ветерок, -- Князь, этот здравый, бодрый ум, Взглянул -- и уж дохнуть не мог...
Как будто на туман иль дым Фонарь волшебный наведен -- Полупрозрачные -- пред ним Толпа людей -- мужей и жен,
Детей и старцев... Впереди В камзолах шитых, в париках, Звезда и орден на груди, А дамы с мушкой на щеках...
За стариками в париках Другие были старики, В боярских шапках, в бородах, Виднелись шлемы, клобуки...
Был на одних наряд свежей, На ком давно уж полинял, Чем дальше -- то тускней, темней, И лишь металл один сверкал...
И вот, против амвона, вдруг Все разодвинулись -- сидит Под балдахином витязь... Вкруг Как будто судий сонм стоит...
Свет прямо падает на них... На витязе -- венец. Все ждут... Торжественное что-то... Миг -- И двое, видит князь, ведут
Его отца!.. Знакомый фрак И камергерский ключ... Да! он! Что ж это?.. Судят?.. Судят?.. Так! Отец поник, совсем смущен...
Суд предков -- за душу свою Ответишь богу, мол, а нам Поведай, как служил царю, Хулы не нажил ли отцам...
Никак читают приговор?.. Старик шатнулся и закрыл Лицо руками... К сыну взор, К нему, с мольбою обратил,
Зовет его, и князь спешит На зов отца, вскочил... Но вмиг Исчезло всё... В гробу лежит, Сквозясь чрез кисею, старик...
Пылают свечи... Мрак кругом В мерцаньи их как бы дрожит... Вот Спас в окладе золотом В возглавье гроба... Князь глядит
И, как случилось, посейчас Не помнит он: сама тогда Рука невольно поднялась, И он -- перекрестился!.. Да,
Перекрестился в первый раз По многих летах... «Это сон», -- Он повторял, но мысль неслась Туда, в ту глубину времен,
Что вдруг открылась перед ним Уже не мертвой пустотой, А чем-то целым и живым -- Какой-то силой роковой,
Которой всё уже давно, Что нас волнует и крушит, Разрешено, усмирено... «Ах, сон всё это!» -- князь твердит...
Но сон иль нет -- не в том вопрос; А только после похорон Уехать тотчас не пришлось В чужие краи князю. Он
Занялся склепом. Много в нем Затеял переделок. Крест Велел позолотить. Потом Опять замедлился отъезд:
Стал очищать он старый дом, Открыл, что это ведь музей! Сокровища нашлися в нем Ведь от времен еще царей!
И кипы грамот в кладовых, И писем целая гора! Да ведь какие? Между них -- Екатерины и Петра!
Ну как же их не разобрать! И принялся читать их князь, Меж ними связь восстановлять, С историей вводить их в связь...
Понадобилось книг -- и год За годом время в вечность мчит, -- Один, все ночи напролет, Зарывшись в книги, он сидит
И пишет рода своего Историю... И чудно всем: Совсем нельзя узнать его! Другой стал человек совсем!
Россия стала для него Святыней, избранной страной; Ее началам торжество Пророчит в жизни мировой.
«Не могут -- де ее понять; Всё точку зрения берут На мир из Рима! Надо взять Из Византии -- и поймут!..»
Такое свойство, впрочем, есть В истории российской: тот Кто вздумал за нее засесть, -- Пиши пропал: с ума сойдет!
Один профессор -- он в Москве Средь наших умственных светил Стоял едва ль не во главе -- Серьезно это говорил.
Cookies on Poetry Cove