Искони твердят испанки: «В кастаньеты ловко брякать, Под ножом вести интригу Да на исповеди плакать --
Три блаженства только в жизни!» Но в одной Севилье старой Так искусно кастаньеты Ладят с звонкою гитарой;
Но в одной Севилье старой Так под звездной ризой ночи Жены нежны, смел любовник И ревнивца зорки очи;
Но в одной Севилье старой Так на утро полны храмы И так пламенно стремятся Исповедоваться дамы...
И искусный исповедник Был всегда их сердцу дорог, -- Может быть, дороже кружев, Лент и перловых уборок!
И таков был у Сан-Пабло Исповедник знаменитый Дон Гуан ди Сан-Мартино -- Кладезь мудрости открытый!
Вся им бредила Севилья, Дамы голову теряли И с любовниками даже О монахе лишь шептали:
Как-то сладостно им было Млеть в его духовной власти, Особливо если грешен По сердечной кто был части...
Раз вошла в Сан-Пабло дама... Храм был пуст; одни немые, В серебре, в шелку и лентах, Изваянья расписные
По стенам стояли церкви, Созерцая благосклонно Мрамор, золото и солнце В дыме мирры благовонной.
Только нищий у колонны Отдыхал в дремоте сладкой Да бродила собачонка, Пол обнюхивая гладкой...
Незнакомка под вуалем Кружевным лицо укрыла, Но инкогнито с монахом Соблюсти, знать, трудно было!
Чуть она пред ним склонилась, Как над нею внятно, смело Раздалось: «Чего желает Королева Изабелла?»
Дама вздрогнула и в страхе Уронила на пол четки, Но спокойно тот же голос Говорил из-за решетки:
«Благо кающимся, благо. Жду тебя уже давно я! У тебя, я знаю, сердце Жаждет мира и покоя!
В чем грешна ты перед богом? Кайся мне нелицемерно!» И покаялася дама Католичкою примерной!
«Утром нынче камерэру Разбранила я обидно И булавкой исколола... Было после так мне стыдно...
Мы поссорились с супругом... Почему, сама не знаю, Я его в опочивальню Уж неделю не пускаю...
Я люблю его всем сердцем И ревную... но со мною Что-то странное творится... Точно спорю я с собою...
«Надо думать лишь о муже», -- Беспрестанно повторяю, И -- другого, чуть забудусь, Через миг воображаю.
«Дон Фернандо, дон Фернандо!» -- Я твержу усильно, внятно, -- Из груди ж другое имя Рвется с силой непонятной!
Так и крикнула б с балкона, Ночью, в небо голубое, И на всё бы королевство, Это имя роковое!
Сердцу страшно с этой тайной Притворяться и лукавить... Помоги мне... ты умеешь И утешить, и наставить...»
Мог утешить и наставить Всех монах сердечным словом, Но глядел на королеву Взглядом грустным и суровым.
«Трудно дать совет, -- сказал он, -- Этот грех -- не как другие... Он -- предтеча божьей кары За грехи твои иные!
Вслед за ним придет злодейство, Скорбь и муки преисподней, -- И тебя спасти мне трудно: Ты забыла страх господний!
Святотатцам и злодеям В умерщвленьи плоти грешной Есть спасенье; но убийце Духа божья -- ад кромешный!»
Изабелла содрогнулась, Но скользить над адской бездной Ей, как истой кастильянке, Было жутко -- но любезно!
«Научи ж, что делать, padre! И наставь меня на благо! Я еще построю церковь, Я пешком пойду в Сан-Яго».
«Если б храм ты не из злата И порфира созидала, А в сердцах твоих народов Храм духовный устрояла,
И стояла бы у двери, Яко страж с мечом горящим, Возбраняя вход гиенам И ехиднам злошипящим, --
Ты б избегла страшной кары! Зла мятежные пучины Тщетно б храм твой осаждали! Но раскрыла ты плотины,
Разлилось нечестья море И волною досягнуло Даже царственного трона, И в лицо тебе плеснуло!
Омраченный дух твой принял Смрадных волн его дыханье, Как вечернюю прохладу, Как цветов благоуханье...
Вот и казнь за то!..» -- «За что же?» -- «Иль не видишь, королева, Погляди -- плоды несметны Сатанинского посева:
Вся страна кишит жидами! Всюду маги, астрологи! Новизна проникла всюду -- В кельи, в хижины, в чертоги!
Саламанхские студенты Купно с мавром, с жидовином Над одной толкуют книгой, За столом сидят единым!
В оных псах смердящих юность Братьев чтит, назло закону, И разносит дух в народе, Вере гибельный и трону.
Мудрость истинную презря, Что толкует люд безбожный? Будто шар -- земля, который Весь кругом объехать можно
И открыть такие земли, О которых ни в Писаньи Нет помину, ни в едином Каноническом преданьи!
Говорят, резные буквы Нынче как-то составляют И одну и ту же книгу В целых сотнях размножают, --
Что же, если эти бредни В сотнях списков по вселенной Вихорь дьявольский размечет? Всё в хаос придет смятенный!
И... и кто же рукоплещет Этой пляске вавилонской? В ком покров ей и защита? В королеве арагонской!..»
Так, борясь с врагом исконным, Говорил он королеве Об ее отчете богу И о божьем близком гневе,
Но укорам громоносным Не нашел монах ответа, Было сердце королевы Точно бронею одето.
Не испуганным ребенком Перед ним она стояла; Не того, молве поверя, От монаха ожидала.
Ей уж стал казаться лучше Духовник ее придворный, Но искуснее обоих -- Приор в Бургосе соборный.
«Ну, а этот!.. мне пророчит Ад и всяческие страхи За жидов и за ученых! Он такой, как все монахи!»
И, собою не владея, Изабелла гордо встала И, вуаль с чела откинув, Так монаху отвечала:
«Я, как женщина, о padre, Дел правленья не касаюсь. Их король ведет. Сама же В чем грешна я -- в том и каюсь.
Мне самой жиды противны. Но они народ торговый, И -- политик это ценит -- На налог всегда готовый.
С королем, моим супругом, В Саламанхе мы бывали, Нас нигде с таким восторгом, Как студенты, не встречали.
Дон Фернандо был доволен, Я ж скажу, что говорила: В их сердцах -- опора трона, Наша слава, наша сила!..
А от тех ученых бедных, С виду, может быть, забавных, Уж давно у нас в бумагах Много есть проектов славных.
Их труды и жажду знаний Для чего стеснять -- не знаю! И возможно ль всех заставить Думать так, как я желаю!
Пусть их мыслят, пусть их ищут! Мысль мне даст бедняк ученый -- Из нее, быть может, выйдет Лучший перл моей короны!
И что будет -- воля божья! Только всё нам предвещает: Миру царствованье наше Новых дней зарей сияет!»
И уйти она хотела Без смущения, без страха, Лишь сердясь на дам придворных, Расхваливших ей монаха.
Но монаха, знать, недаром Жены славили и девы: Как глаза его сверкнули На движенье королевы!
Он как барс в железной клетке Встрепенулся, со слезами Упуская эту душу, Отягченную грехами!
«Погоди! -- он кликнул громко, -- И познай: не я, царица, Говорил с тобой. Здесь явно Всемогущего десница!
Я в лицо тебя не видел: Ты его мне скрыть хотела. Кто ж сказал, что предо мною Королева Изабелла?
Всё, царица, всё я знаю... Все дела твои, мечтанья, Даже -- имя, пред которым Ты приходишь в содроганье...
Бал французского посольства... Кавалер иноплеменный В черной маске... На охоте Разговор уединенный...
После в парке...» -- «Здесь измена! -- Горьким вырвалося стоном Из груди у королевы. -- Кто же был за мной шпионом?..
Кто? ответствуй!..» -- всё забывши, Восклицала королева, Величава и прекрасна В блеске царственного гнева...
Если б не был Сан-Мартино Небом свыше вдохновенный, Я б сказал: глаза горели У него, как у гиены;
Но когда с негодованьем На него она взглянула, В этот миг в глаза гиены Точно молния сверкнула!
Но... сверкнула -- и угасла! «Нет, -- стонала Изабелла,-- Я одна лишь знала тайну! Я владеть собой умела!
Даже он -- не смел подумать! Где ж предатель? Где Иуда? Это имя только чудом Мог ты знать...» / -- «И было чудо, --
Произнес монах, -- и ныне Не случайно, не напрасно В храм пришла ты... Это имя -- Вот оно!..» / О, миг ужасный!..
Вдруг лицо свое худое, Сам робея без отчета, К Изабелле он приблизил И, дрожа, шепнул ей что-то...
Отшатнулась, онемела Королева в лютом страхе! Взор с тоской и изумленьем Так и замер на монахе...
На нее ж его два глаза С торжеством из тьмы глядели, Точно всю ее опутать И сковать они хотели...
И душа ее, как птичка В тонкой сетке птицелова, Перепуганная, билась, Уступала, билась снова...
В храме пусто, в храме тихо; Неподвижны вкруг святые; Страшны хладные их лица, Страшны думы неземные...
Лишь звучал монаха шепот И порывистый, и страстный: «Признаю твой промысл, боже! Перст твой, боже, вижу ясно!»
Светел ликом, к королеве Он воззвал: «Жена, не сетуй! Милосерд к тебе всевышний! Вот что в ночь свершилось эту!
Для меня вся ночь -- молитва! Видит плач мой сокровенный, И биенье в грудь, и муки Он один, гвоздьми пронзенный!
В эту ночь -- среди рыданий -- Вдруг объял меня чудесный Сон, и вижу я: всю келью Преисполнил свет небесный.
Муж в верблюжьей грубой рясе, Оным светом окруженный, Подошел ко мне и по́звал -- Я упал пред ним смущенный.
Он же рек тогда: «Предстанет Ныне в храме пред тобою Величайшая из грешниц С покровенной головою.
Отврати ее от бездны, От пути Иезавели, Коей кровь на стогнах града Псы лизали, мясо ели».
Усумнился я -- помыслил: «То не в грех ли новый вводит Бес-прельститель, бес, который Часто ночью в кельях бродит?
Моему ли окаянству Вверит бог свое веленье?..» Но прозрел угодник божий В тот же миг мое сомненье:
«Се ли, -- рек, -- твоя есть вера?» Я же: «О владыко! труден Этот подвиг! Дьявол силен, А мой разум слаб и скуден».
«Повинуйся, -- рек он паки, -- Повинуйся, раб ленивый! Се есть знаменье, которым Победиши грех кичливый!»
И развил он длинный свиток: В буквах огненных сияли В нем дела твои и тайны, Прегрешенья и печали...
И читал я перед каждым Суд господень -- и скорбела Вся душа моя, и плакал О тебе я, Изабелла!..»
У самой у Изабеллы Сердце в ужасе застыло... «Чудо -- гнев небесный -- чудо... -- Как во сне она твердила. --
Неужель... не ты, о боже! Двигал волею моею! Неужели весь мой разум Не был мыслию твоею!
Лишь о подданных любезных, Лишь о милостях без счета, О смягченьи грубых нравов -- Вся была моя забота!..
Я лишь радовалась духом, Лучшим людям в царстве вверясь, -- И ужели в этом -- гибель! Неужели в этом -- ересь!..»
«О, заблудшееся сердце! -- Восклицал монах над нею. -- О, сосуд неоцененный Для даров и для елею!
Влей в него святое миро!.. Гласа свыше удостоен, Я земному неподкупен, Средь житейских волн -- спокоен!
Волю божью, яко солнце, Вижу ясно! В чем спасенье -- Осязаю!.. Королева! Здесь, в руках моих -- прощенье!»
Говорил он, вдохновенный, И в словах его звучали Сила веры, стоны сердца, Миру чуждые печали...
Изабелла, на коленях, За слезой слезу роняла И, закрыв лицо руками, «Что ж мне делать?» -- повторяла.
«Надо дел во славу божью! Чтоб они, дела благие, На весах предвечной правды Перевешивали злые!
Ополчися на нечестье! В царстве зло вели измерить, Отличить худых от добрых, Совесть каждого проверить...
Тотчас видно в человеке, Чем он дышит, чем напитан, -- Из того уж, как он смотрит, Из того уж, как молчит он!
Эти лица без улыбки, Этот вид худой и бледный -- Явно -- дьявольские клейма, Дух сомнения зловредный!..»
Говорил он, вдохновенный, Но недвижная, немая Оставалась Изабелла, Глаз к нему не подымая...
«Трибунал устрой духовный,-- Говорил он, -- чрезвычайный, Чтоб следил он в целом царстве За движеньем мысли тайной;
Чтобы слух его был всюду, Глаз насквозь бы видел души -- В городах, в домах и кельях, В поле, на море, на суше;
Чтоб стоял он, невидимый, В школах, в храмах, под землею, И между отцом и сыном, Между мужем и женою...
И тогда в твоих народах Ум и сердце, труд и знанье -- Всё сольется в хор согласный Восхвалять отца созданья!
Ни одним нестройным гласом Слух его не оскорбится... И тебе тогда, царица, Всё простится! всё простится!..»
«Всё простится...» -- повторила Изабелла... Луч желанный, Как маяк для морехода, Ей блеснул в дали туманной...
Подняла к монаху очи: Слезы всё на них дрожали, Но уже сквозь слез надежда И доверие сияли...
«Возвратись же в дом свой с миром! И зови меня, худого, Коль речей моих смиренных Возжелаешь сердцем снова...
А в дому своем отныне Тщися мудрыми речами, Как Эсфирь, в супруге сердце Преклонить -- да будет с нами!
Говори ему в совете, Средь забав, на брачном ложе, За трапезой, с лаской, с гневом, День и ночь одно и то же!
Так, как капля бьет о камень, Говори, моли и требуй -- И тогда, о, всё простится! Всем угодна будешь небу!..»
Он умолк. Уж Изабелла, Как дитя, за ним следила, И за ним опять невольно: «Всё простится», -- повторила...
По устам у Сан-Мартино Пробежал улыбки трепет... Богомольных дам, быть может, Вспомнил он невинный лепет,
Вспомнил тайну королевы -- И, как будто осиянный Новой мыслью, «Всё простится», -- Подтвердил с улыбкой странной.
Во дворце и перед храмом Свита -- доньи и дуэньи Ожидали королеву В несказанном нетерпеньи.
Как ей чудный исповедник Показался, знать желали, И, едва она к ним вышла, С любопытством вопрошали:
«Ну, каков?» Собой владея, Королева без смущенья, Равнодушно отвечала: «Производит впечатленье».
Cookies on Poetry Cove