Мне снилось, взошел я на холм, от вершины до низу Покрытый обломками некогда славного храма: Разрушенный мрамор, низвергнуты своды, аркады, Священные урны, алтарь, испещренный ваяньем
Жрецов, закалающих тучные жертвы, статуи, Обрубленный торс, голова, раздробленные члены, -- Как падших воителей трупы на поле сраженья... Люблю любоваться, как чудом, изящной резьбою
Печальных обломков: люблю я коринфской колонны Аканфные листья, живым обвитые аканфом, Овна завитые рога, увенчанные хмелем ползучим. Над грудой развалин, в пыли и поросших травою,
Один возвышался из мрамора Янус двулицый: Одно обращал он лицо к заходящему солнцу, На запад, где в темной, глубокой долине, густые Верхи кипарисов на пламенном небе чернелись;
Другое глядело на темный восток; созерцая Грядущего книгу, хранило угрюмую тайну. Проникнутый вымыслом дивным, в священном восторге, Стоял я и думал, как много б открылося тайны,
Когда бы изрек он, что в будущем видит. «Скажи мне, таинственный бог, проникающий взором В грядущие веки; молю, просвети наши очи И лживые басни рассей наших бедных гаданий!
Что ждет нас? Ответствуй! Куда мы стремимся? Зачем здесь на холме громады камней громоздили, И кто он, откуда, сей зиждущий дух, в нас живущий, Который в нас мыслью пылает и движет могучею дланью,
И зиждет, и зиждет... чтоб после разрушить; разрушив, Из праха опять созидает?» Безмолвствовал идол, Угрюмый, как жрец, погруженный в глубокое чтенье Таинственной книги, неведомой черни. Внезапно
Последнею вспышкой вечернего блеска другое Лицо просияло и речью уста разомкнулись. -- Ты хочешь проникнуть в грядущего тайны; но, ведай, Мы связаны оба таинственной силой, и прежде
Прошедшего голос внемли -- а потом уж подъемли Завесу с того, что во чреве грядущего зреет. Во мраке гробниц обитает мой взор: там почиют Народы, как спят у вас в памяти мысли и думы --
Спокойно и тихо: я властен их вызвать из вечной темницы, Как можешь в душе пробудить ты прошедшие мысли... Как образы их предо мною в тени кипарисов, Накрывших могилы, встают исполинские тени
Людей и народов, и царств, -- всё умчало всесильное время!.. Я вижу великую реку... всечасно я слышу паденье, Удары низверженных волн с высоты величавой... Пространство миров ей русло, и меж них, низвергаясь,
Свергая, снося, обрывая утесы и камни, Она всё несется, подобная вечно живому, Падущему грозно из урны веков океану... И где ей начало, и где ей конец?.. я не знаю...
Но с бегом быстрей и полнее, шумнее и шире Свирепые воды, и мнится, с паденьем их в бездну, Обрушится всё, что встречалось им в беге, Что мчалося с ними, противясь их силе --
Всё рухнет -- и сущие ныне народы, и царства, Туда же обрушатся в омут, куда уже пали И Рим колоссальный, с всемирным венцом и рабами, Со златом палат, колесниц и кровавых ристалищ,
И Фив пирамиды, и Мемфиса мраморны стены -- И он -- Вавилон, со своей донебесною башней... Я вижу, бледнея, взираешь ты на́ эту реку (И смертный, бесплотной душой отрешившись от тела,
Обнять ее взором способен), и ужас колеблет Твой дух: оглушенный неистовым гулом паденья, Влекомых, низверженных ею громадных обломков, Ты мыслишь, что значишь ты сам в сем безмерном,
Бездонном горниле, средь царств и империй? И страшно исчезнуть тебе в нем, как легкому пеплу, Под крыльями ветра, свой путь не означив, где шел ты, Не бросивши труд исполинский в всеобщую бездну...
Смешное мечтанье!.. Источник отчаянья горький! Взгляни вкруг себя на роскошную матерь-природу, Как с каждой весной она новые силы являет, Богатства свои изменяя, как новую ризу;
Всё так же она, как и прежде, в величии стройном Рождает деревья и травы и льет голубые Ручьи, оглашая их пеньем пернатого царства. Но это -- одежда, не боле, она ж неизменна...
Подобно природе живет человечество: часто Сменяются, шумно чредуясь, идут поколенья: Они -- лишь одежда бессмертного, вечного духа... Как тополь и ландыш прекрасны в убранстве природы! --
Так каждому место свое в поколенье; -- как роза, Как терний, в природе, -- в гармонии общей все люди В цепи человечества -- все непременные звенья... Как там, посреди преходящих явлений юдольного мира,
Однажды рожденные высятся горы, -- так вечно Останется ясен в потомстве не гаснущий гений, И мысль не погибнет в том омуте мрачном; Сам гений не мыслит о славе, -- и зреет в труде он...
Ты хочешь, чтобы пред твоей триумфальной статуей Потомок с главой проходил обнаженной... Послушай, Не бегай, как юноша пылкий за гордою девой, За славой: трудися. Сама прийдет гордая дева,
Отыщет чело ей любезное, лавром накроет; В живых не застанет -- отыщет гробницу, украсит Венцом и триумфом, и если бы кости и прах твой Рассеялись ветром и в черепе нетопырь дикий
Гнездо свое вил, -- освятит она пепел бездушный, Вкруг сторожем станет и путника вдруг преисполнит Восторгом, и слезы, и думу тебе посвятит он... Так жертвуют Гвебры могучему Фебу не в храме --
На снежных горах, под шатром бесконечного неба.
Cookies on Poetry Cove