Ночь на дворе и мороз. Месяц -- два радужных светлых венца вкруг него... По небу словно идет торжество; В келье ж игуменской зрелище скорби и слез...
Тихо лампада пред образом Спаса горит; Тихо игумен пред ним на молитве стоит; Тихо бояре стоят по углам; Тих и недвижим, лежит, головой к образам,
Князь Александр, черной схимой покрыт... Страшного часа все ждут: нет надежды, уж нет! Слышится в келье порой лишь болящего бред. Тихо лампада пред образом Спаса горит...
Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит... Сон ли проходит пред ним, иль видений таинственных цепь -- Видит он: степь, беспредельная бурая степь... Войлок разостлан на выжженной солнцем земле.
Видит: отец! смертный пот на челе, Весь изможден он, и бледен, и слаб... Шел из орды он, как данник, как раб... В сердце, знать, сил не хватило обиду стерпеть...
И простонал Александр: «Так мне и умереть...» Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит... Видит: шатер, дорогой, златотканый шатер...
Трон золотой на пурпурный поставлен ковер... Хан восседает средь тысячи мурз и князей... Князь Михаил перед ставкой стоит у дверей... Подняты копья над княжеской светлой главой...
Молят бояре горячей мольбой... «Не поклонюсь истуканам вовек», -- он твердит... Миг -- и повержен во прах он лежит... Топчут ногами и копьями колят его...
Хан, изумленный, глядит из шатра своего... Князь отвернулся со стоном и, очи закрыв, «Я ж, -- говорит, -- поклонился болванам, чрез огнь я прошел, Жизнь я святому венцу предпочел...
Но, -- на Спасителя взор устремив, -- Боже! ты знаешь -- не ради себя -- Многострадальный народ свой лишь паче души возлюбя!..» Слышат бояре и шепчут, крестясь:
«Грех твой, кормилец, на нас!» Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит... Снится ему Ярославов в Новго́роде двор...
В шумной толпе и мятеж, и раздор... Все собралися концы и шумят... «Все постоим за святую Софию, -- вопят, -- Дань ей несут от Угорской земли до Ганзы...
Немцам и шведам страшней нет грозы... Сам ты водил нас, и Биргер твое Помнит досель на лице, чай, копье!.. Рыцари, -- памятен им пооттаявший лед!..
Конница словно как в море летит кровяном!.. Бейте, колите, берите живьем Лживый, коварный, пришельческий род!.. Нам ли баскаков пустить
Грабить казну, на правеж нас водить? Злата и серебра горы у нас в погребах, -- Нам ли валяться у хана в ногах! Бей их, руби их, баскаков поганых, татар!..»
И разлилася река, взволновался пожар... Князь приподнялся на ложе своем; Очи сверкнули огнем, Грозно сверкнули всем гневом высокой души, --
Крикнул: «Эй вы, торгаши! Бог на всю землю послал злую мзду. Вы ли одни не хотите его подчиниться суду? Ломятся тьмами ордынцы на Русь -- я себя не щажу,
Я лишь один на плечах их держу!.. Бремя нести -- так всем миром нести! Дружно, что бор вековой, подыматься, расти, Веруя в чаянье лучших времен, --
Всё лишь вконец претерпевый -- спасен!..» Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит... Тьма, что завеса, раздвинулась вдруг перед ним...
Видит он: облитый словно лучом золотым, Берег Невы, где разил он врага... Вдруг возникает там город... Народом кишат берега... Флагами веют цветными кругом корабли...
Гром раздается; корабль показался вдали... Правит им кормчий с открытым высоким челом... Кормчего все называют царем... Гроб с корабля поднимают, ко храму несут,
Звон раздается, священные гимны поют... Крышу открыли... Царь что-то толпе говорит... Вот перед гробом земные поклоны творит... Следом -- все люди идут приложиться к мощам...
В гробе ж, -- князь видит, -- он сам... Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижен лежит... Словно как свет над его просиял головой --
Чудной лицо озарилось красой, Тихо игумен к нему подошел и дрожащей рукой Сердце ощупал его и чело -- И, зарыдав, возгласил: «Наше солнце зашло!»
Cookies on Poetry Cove