Я тру / ежедневно / взморщенный лоб
в раздумье / о нашей касте,
и я не знаю: / поэт -- / поп,
поп или мастер.
Вокруг меня / толпа малышей, --
едва вкусившие славы,
а волос / уже / отрастили до шей
и голос имеют гнусавый.
И, образ подняв, / выходят когда
на толстожурнальный амвон,
я, / каюсь, / во храме / рвусь на скандал,
и крикнуть хочется: / -- Вон! --
А вызовут в суд, -- / убежденно гудя,
скажу: / -- Товарищ судья!
Как знамя, / башку / держу высоко,
ни дух не дрожит, / ни коленки,
хоть я и слыхал / про суровый / закон
от самого / от Крыленки.
Законы / не знают переодевания,
а без / преувеличенности,
хулиганство -- / это / озорные деяния,
связанные / с неуважением к личности.
Я знаю / любого закона лютей,
что личность / уважить надо,
ведь масса -- / это / много людей,
но масса баранов -- / стадо.
Не зря / эту личность / рожает класс,
лелеет / до нужного часа,
и двинет, / и в сердце вложит наказ:
«Иди, / твори, / отличайся!»
Идет / и горит / докрасна, / добела...
Да что городить околичность!
Я, / если бы личность у них была,
влюбился б в ихнюю личность.
Но где ж их лицо? / Осмотрите в момент --
без плюсов, / без минусов.
Дыра! / Принудительный ассортимент
из глаз, / ушей / и носов!
Я зубы на этом деле сжевал,
я знаю, кому они копия.
В их песнях / поповская служба жива,
они -- / зарифмованный опиум.
Для вас / вопрос поэзии -- / нов,
но эти, / видите, / молятся.
Задача их -- / выделка дьяконов
из лучших комсомольцев.
Скрывает / ученейший их богослов
в туман вдохновения радугу слов,
как чаши / скрывают / церковные.
А я / раскрываю / мое ремесло
как радость, / мастером кованную.
И я, / вскипя / с позора с того,
ругнулся / и плюнул, уйдя.
Но ругань моя -- / не озорство,
а долг, / товарищ судья. --
Я сел, / разбивши / доводы глиняные.
И вот / объявляется приговор,
так сказать, / от самого Калинина,
от самого / товарища Рыкова.
Судьей, / расцветшим розой в саду,
объявлено / тоном парадным:
-- Маяковского / по суду
считать / безусловно оправданным!