Славьте меня! / Я великим не чета. Я над всем, что сделано, / ставлю «nihil». Никогда / ничего не хочу читать. Книги? / Что книги!
Я раньше думал -- / книги делаются так: пришел поэт, / легко разжал уста, и сразу запел вдохновенный простак -- пожалуйста!
А оказывается -- / прежде чем начнет петься, долго ходят, размозолев от брожения, и тихо барахтается в тине сердца глупая вобла воображения.
Пока выкипячивают, рифмами пиликая, из любвей и соловьев какое-то варево, улица корчится безъязыкая -- ей нечем кричать и разговаривать.
Городов вавилонские башни, возгордясь, возносим снова, а бог / города на пашни рушит, / мешая слово.
Улица муку молча перла. Крик торчком стоял из глотки. Топорщились, застрявшие поперек горла пухлые taxi и костлявые пролетки.
Грудь испешеходили. / Чахотки площе. Город дорогу мраком запер. И когда -- / все-таки! -- / выхаркнула давку на площадь, спихнув наступившую на горло паперть,
думалось: / в хо́рах архангелова хорала бог, ограбленный, идет карать! А улица присела и заорала: «Идемте жрать!»
Гримируют городу Круппы и Круппики грозящих бровей морщь, а во рту / умерших слов разлагаются трупики, только два живут, жирея -- / «сволочь» / и еще какое-то, / кажется -- «борщ».
Поэты, / размокшие в плаче и всхлипе, бросились от улицы, ероша космы: «Как двумя такими выпеть и барышню, / и любовь, / и цветочек под росами?»
А за поэтами -- / уличные тыщи: студенты, / проститутки, / подрядчики. Господа! / Остановитесь! / Вы не нищие, вы не смеете просить подачки!
Нам, здоровенным, / с шагом саженьим, надо не слушать, а рвать их -- их, / присосавшихся бесплатным приложением к каждой двуспальной кровати!
Их ли смиренно просить: / «Помоги мне!» Молить о гимне, / об оратории! Мы сами творцы в горящем гимне -- шуме фабрики и лаборатории.
Что мне до Фауста, / феерией ракет скользящего с Мефистофелем в небесном паркете! Я знаю -- / гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете!
Я, / златоустейший, / чье каждое слово душу новородит, / именинит тело, говорю вам: / мельчайшая пылинка живого ценнее всего, что я сделаю и сделал!
Слушайте! / Проповедует, / мечась и стеня, сегодняшнего дня крикогубый Заратустра! Мы / с лицом, как заспанная простыня, с губами, обвисшими, как люстра,
мы, / каторжане города-лепрозория, где золото и грязь изъя́звили проказу, -- мы чище венецианского лазорья, морями и солнцами омытого сразу!
Плевать, что нет / у Гомеров и Овидиев людей, как мы; / от копоти в оспе. Я знаю -- / солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи!
Жилы и мускулы -- молитв верней. Нам ли вымаливать милостей времени! Мы -- / каждый -- / держим в своей пятерне миров приводные ремни!
Это взвело на Голгофы аудиторий Петрограда, Москвы, Одессы, Киева, и не было ни одного, / который не кричал бы: / «Распни, / распни его!»
Но мне -- / люди, / и те, что обидели -- вы мне всего дороже и ближе. Видели, как собака бьющую руку лижет?!
Я, / обсмеянный у сегодняшнего племени, как длинный / скабрезный анекдот, вижу идущего через горы времени, которого не видит никто.
Где глаз людей обрывается куцый, главой голодных орд, в терновом венце революций грядет шестнадцатый год.
А я у вас -- его предтеча; я -- где боль, везде; на каждой капле слезовой течи ра́спял себя на кресте.
Уже ничего простить нельзя. Я выжег души, где нежность растили. Это труднее, чем взять тысячу тысяч Бастилий!
И когда, / приход его / мятежом оглашая, выйдете к спасителю -- / вам я душу вытащу, / растопчу, / чтоб большая! -- и окровавленную дам, как знамя.
Cookies on Poetry Cove