Ах, зачем это, / откуда это / в светлое весело грязных кулачищ замах! Пришла / и голову отчаянием занавесила мысль о сумасшедших домах.
И -- / как в гибель дредноута / от душащих спазм бросаются в разинутый люк -- сквозь свой / до крика разодранный глаз лез, обезумев, Бурлюк.
Почти окровавив исслезенные веки, вылез, / встал, / пошел и с нежностью, неожиданной в жирном человеке, взял и сказал: / «Хорошо!»
Хорошо, когда в желтую кофту душа от осмотров укутана! Хорошо, / когда брошенный в зубы эшафоту, крикнуть: / «Пейте какао Ван-Гутена!»
И эту секунду, / бенгальскую / громкую, / я ни на что б не выменял, я ни на... А из сигарного дыма ликерного рюмкой / вытягивалось пропитое лицо Северянина.
Как вы смеете называться поэтом и, серенький, чирикать, как перепел! Сегодня / надо / кастетом кроиться миру в черепе!
Вы, / обеспокоенные мыслью одной -- «изящно пляшу ли», -- смотрите, как развлекаюсь / я -- / площадной сутенер и карточный шулер!
От вас, / которые влюбленностью мокли, от которых / в столетия слеза лилась, уйду я, / солнце моноклем вставлю в широко растопыренный глаз.
Невероятно себя нарядив, пойду по земле, / чтоб нравился и жегся, а впереди на цепочке Наполеона поведу, как мопса.
Вся земля поляжет женщиной, заерзает мясами, хотя отдаться; вещи оживут -- / губы вещины засюсюкают: / «цаца, цаца, цаца!»
Вдруг / и тучи / и облачное прочее подняло на небе невероятную качку, как будто расходятся белые рабочие, небу объявив озлобленную стачку.
Гром из-за тучи, зверея, вылез, громадные ноздри задорно высморкал, и небье лицо секунду кривилось суровой гримасой железного Бисмарка.
И кто-то, / запутавшись в облачных путах, вытянул руки к кафе -- и будто по-женски, / и нежный как будто, и будто бы пушки лафет.
Вы думаете -- / это солнце нежненько треплет по щечке кафе? Это опять расстрелять мятежников грядет генерал Галифе!
Выньте, гулящие, руки из брюк -- берите камень, нож или бомбу, а если у которого нету рук -- пришел чтоб и бился лбом бы!
Идите, голодненькие, / потненькие, / покорненькие, закисшие в блохастом гря́зненьке! Идите! / Понедельники и вторники окрасим кровью в праздники!
Пускай земле под ножами припомнится, кого хотела опошлить! Земле, / обжиревшей, как любовница, которую вылюбил Ротшильд!
Чтоб флаги трепались в горячке пальбы, как у каждого порядочного праздника -- выше вздымайте, фонарные столбы, окровавленные туши лабазников.
Изругивался, / вымаливался, / резал, лез за кем-то / вгрызаться в бока. На небе, красный, как марсельеза, вздрагивал, околевая, закат.
Уже сумасшествие. // Ничего не будет. Ночь придет,/ перекусит / и съест. Видите -- / небо опять иудит пригоршнью обрызганных предательством звезд?
Пришла. / Пирует Мамаем, задом на город насев. Эту ночь глазами не проломаем, черную, как Азеф!
Ёжусь, зашвырнувшись в трактирные углы, вином обливаю душу и скатерть и вижу: / в углу -- глаза круглы, -- глазами в сердце въелась богоматерь.
Чего одаривать по шаблону намалеванному сиянием трактирную ораву! Видишь -- опять / голгофнику оплеванному предпочитают Варавву?
Может быть, нарочно я / в человечьем месиве лицом никого не новей. Я, / может быть, / самый красивый из всех твоих сыновей.
Дай им, / заплесневшим в радости, скорой смерти времени, чтоб стали дети, должные подрасти, мальчики -- отцы, / девочки -- забеременели.
И новым рожденным дай обрасти пытливой сединой волхвов, и придут они -- / и будут детей крестить именами моих стихов.
Я, воспевающий машину и Англию, может быть, просто, в самом обыкновенном евангелии тринадцатый апостол.
И когда мой голос / похабно ухает -- от часа к часу, / целые сутки, может быть, Иисус Христос нюхает моей души незабудки.
Cookies on Poetry Cove