Дым табачный воздух выел.
Комната -- / глава в крученыховском аде.
Вспомни -- / за этим окном / впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,/ сердце в железе.
День еще -- / выгонишь,/ может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу, / тело в улицу брошу я.
Дикий, / обезумлюсь, / отчаяньем иссечась.
Не надо этого, / дорогая, / хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно / любовь моя -- / тяжкая гиря ведь --
висит на тебе, / куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят --
он уйдет, / разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей, / мне / нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон --
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей, / мне / нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он любимую на деньги б и славу выменял,
а мне / ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь, / и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною, / кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь, / что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться, / жадно дыша?
Дай хоть / последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.