«Нерон...»

Нерон! / Здравствуй! Хочешь? / Зрелище величайшего театра, Сегодня / бьются / государством в государство отборных гладиаторов.

Куда легендам о бойнях Цезарей перед былью, / которая теперь была! Как на детском лице заря, нежна ей / самая чудовищная гипербола.

Белкой скружишься у смеха в колесе, когда узнает твой прах о том: сегодня / мир / весь -- Колизей, и волны всех морей / по нем изостлались бархатом.

Трибуны – ска́лы, / и на скале там, будто бой ей зубы выломил, поднебесья соборов / скелет за скелетом выжглись / и обнеслись перилами.

Сегодня / заревом в земную плешь она, кровавя толп ропот, / в небо люстрой подвешена целая зажженная Европа.

Пришли, / расселись в земных долинах гости / в страшном наряде. Мрачно поигрывают на шеях длинных ожерелья ядер.

Золото славян. / Черные мадьяр усы. Негров непроглядные пятна. Всех земных широт ярусы вытолпила с головы до пят она.

И там, / где Альпы, / в закате грея, выласкали в небе лед щеки, -- облаков галереей нахохлились зоркие летчики.

И когда / на арену / воины вышли / парадными парами, в версты шарахнув театром удвоенный грохот и гром миллиардных армий, --

шар земной полюсы стиснул / и в ожидании замер. Седоволосые океаны / вышли из берегов, впились в арену мутными глазами.

Пылающими сходнями / спустилось солнце -- суровый / вечный арбитр. Выгорая от любопытства, звезд глаза повылезли из орбит.

А секунда медлит и медлит. Лень ей. // К началу кровавых игр, напряженный, как совокупление, не дыша, остановился миг.

Вдруг -- / секунда вдребезги. Рухнула арена дыму в дыру. / В небе -- ни зги. Секунды быстрились и быстрились -- взрывали, / ревели, / рвали.

Пеной выстрел на выстреле огнел в кровавом вале. Вперед! // Вздрогнула от крика грудь дивизий. Вперед! / Пена у рта.

Разящий Георгий у знамен в девизе, барабаны: Бутафор! / Катафалк готовь! Вдов в толпу! / Мало вдов еще в ней.

И взвился / в небо / фейерверк фактов, один другого чудовищней. Выпучив глаза, / маяк / из-за гор через океаны плакал;

а в океанах / эскадры корчились, насаженные мине на́ кол. Дантова ада кошмаром намаранней, громоголосие меди грохотом изоржав,

дрожа за Париж, / последним / на Марне ядром отбивается Жоффр. С юга / Константинополь, оскалив мечети, / выблевывал / вырезанных / в Босфор.

Волны! Мечите их, / впившихся зубами в огрызки просфор. Лес. / Ни голоса. / Даже нарочен в своей тишине. / Смешались их и наши.

И только / проходят / во́роны да ночи, в чернь облачась, чредой монашьей. И снова, / грудь обнажая зарядам, плывя по веснам, / пробиваясь в зиме,

армия за армией, / ряд за рядом заливают мили земель. Разгорается. / Новых из дубров волок. Огня пентаграмма в пороге луга.

Молниями колючих проволок сожраны сожженные в уголь. Батареи добела раскалили жару. Прыгают по трупам городов и сел.

Медными мордами жрут все. Огневержец! / Где не найдешь, карая! Впутаюсь ракете, / в небо вбегу --

с неба, / красная, / рдея у края, кровь Пегу. И тверди, / и воды, / и воздух взрыт. Куда направлю опромети шаг?

Уже обезумевшая, / уже навзрыд, вырываясь, молит душа: «Война! / Довольно! / Уйми ты их! Уже на земле голо́».

Метнулись гонимые разбегом убитые, и еще / минуту / бегут без голов. А над всем этим / дьявол / зарево зевот дымит. Это в созвездии железнодорожных линий

стоит озаренное пороховыми заводами / небо в Берлине. Никому не ведомо, / дни ли, / годы ли, с тех пор как на́ поле

первую кровь войне о́тдали, в чашу земли сцедив по капле. Одинаково -- / камень, / болото, / халупа ли, человечьей кровищей вымочили весь его.

Везде / шаги / одинаково хлюпали, меся дымящееся мира ме́сиво. В Ростове / рабочий / в праздничный отдых захотел / воды для самовара выжать, --

и отшатнулся: / во всех водопроводах сочилась та же рыжая жижа. В телеграфах надрывались машины Морзе. Орали городам об юных они.

Где-то / на Ваганькове / могильщик заерзал. Двинулись факельщики в хмуром Мюнхене. В широко развороченную рану полка раскаленную лапу всунули прожекторы. / Подняли одного,

бросили в окоп -- / того, на ноже который! / Библеец лицом, / изо рва ряса. / «Вспомните! / За ны! / При Понтийстем Пилате!» А ветер ядер / в клочки изорвал

и мясо и платье. Выдернулась из дыма сотня голов. Не сметь заплаканных глаз им! Заволокло

газом. Белые крылья выросли у души, стон солдат в пальбе доносится. «Ты на небо летишь, -- / удуши,

удуши его, / победоносца». Бьется грудь неровно... Шутка ли! / К богу на́-дом! У рая, в облака бронированного,

дверь расшибаю прикладом. Трясутся ангелы. / Даже жаль их. Белее перышек личика овал. Где они -- / боги! / «Бежали,

все бежали, / и Саваоф, / и Будда, / и Аллах, / и Йегова». Ухало. / Ахало. / Охало. Но уже не та канонада, -- повздыхала еще / и заглохла.

Вылезли с белым. / Взмолились: / -- не надо! -- Никто не просил, / чтоб была победа родине начертана. Безрукому огрызку кровавого обеда

на черта она?! Последний на штык насажен. Наши отходят на Ковно, на сажень

человечьего мяса нашинковано. И когда затихли / все, кто напа́дали, лег / батальон на батальоне -- выбежала смерть / и затанцевала на падали,

балета скелетов безносая Тальони. Танцует. / Ветер из-под носка. Шевельнул папахи, обласкал на мертвом два волоска,

и дальше -- / попахивая. Пятый день / в простреленной голове поезда выкручивают за изгибом изгиб. В гниющем вагоне / на сорок человек --

четыре ноги.