Пролеткультцы не говорят / ни про «я», / ни про личность. «Я» / для пролеткультца / все равно что неприличность. И чтоб психология / была / «коллективней», чем у футуриста, вместо «я-с-то» / говорят / «мы-с-то».
А по-моему, / если говорить мелкие вещи, / сколько ни заменяй «Я» -- «Мы», не вылезешь из лирической ямы. А я говорю / «Я», / и это «Я» / вот, балагуря, / прыгая по словам легко,
с прошлых / многовековых высот, озирает высоты грядущих веков. Если мир / подо мной / муравейника менее, то куда ж тут, товарищи, различать местоимения?!
Подо мной земля -- / капля из-под микроскопа: загогулина и палочка, палочка и загогулина... Европа лежит грудой раскопок, гулом пушек обложенная огульно.
Понятно, / видишь только самые общие пятна. Вот / она, / Россия, моя любимая страна. / Красная, / только что из революции горнила. Рабочей / чудовищной силой
ворочало ее и гранило. Только еле остатки нэпа ржавчиной чернели. А это Польша, / из лоскуточков ссучена.
Тут тебе сразу вся палитра. Склей такую! / Потратила пилсудчина слюны одной тысячу литров. Чувствуешь -- / зацепить бы за лоскуточек вам,
и это / все / разлезется по швам. Германия -- / кратера огнедышащий зной. Камня, / пепла словесное сеянье. Лава -- / то застынет соглашательской желтизной,
то, красная, / дрожит революции землетрясением. Дальше. / Мрак. Франция. / Сплошной мильерановский фрак. Черный-черный. / Прямо синий.
Только сорочка блестит -- как блик на маслине. Чем дальше -- тем чернее. Чем дальше -- тем мрачнее.
Чем дальше -- тем ночнее. И на горизонте, / где Америка, / небо кро́я, сплошная чернотища выметалась икрою. Иногда лишь / черноты го́ры
взрывались звездой света -- то из Индии, / то из Ангоры, то из Венгерской республики Советов. Когда же / сворачивался лучей веер, / день мерк --
какой расфее́ривался фейерверк! Куда ни нагнись ты -- огнисто. Мало-помалу, / еле-еле,
но вместе с тем неуклонно, / неодолимо вместе с тем подо мной / развертываются / огней параллели -- это Россия железнодоро́жит темь. А там вон / в линиях огни поредели,
в кучи сбились, / горят танго́во. Это значит -- / Париж открывает бордели или еще какая из животоварных торговок. Собрать бы молнии / да отсюда / в золотооконный
в этот самый / в Мулен / в Руж... Да разве попрешь? / Исторические законы! Я марксист, / разумеется, не попру ж! Если б вы знали, / с какой болью
ограничиваюсь свидетельской ролью. Сначала / -- молодое рвение -- радостно принимал малейшее веянье. Ловлю перелеты букв-пуль.
Складываю. / Расшифровываю, / волнуясь и дрожа. И вдруг: / «Ллойд-Джордж зовет в Ливерпуль. На конференцию. / Пажа́-пажа́!!» Следующая. / Благой мат.
Не радио, / а Третьяков в своем «Рыде»: «Чего не едете? / Эй, вы, / дипломат! Послезавтра. / Обязательно! / В Мадриде!» Тысячное радио. / Несколько слов:
«Ллойд-Джордж. / Болезнь. / Надуло лоб. Отставка. / Вызвал послов. Конференция!» / Конотоп! Черпнешь из другой воздушной волны.
Во́лны / другой чепухой полны?. «Берлину / Париж: / Гони монету!» «Парижу / Берлин: / Монет нету!» «Берлину. / У аппарата Фош.
Платите! -- / а то зазвените». «Парижу. / Что ж, заплатим, / извините». И это в конце каждого месяца.
От этого / даже Аполлон Бельведерский взбесится. А так как / я / человек, а не мрамор, то это / меня / извело прямо. Я вам не в курзале под вечер летний,
чтоб слушать / эти / радиосплетни. Завинчусь. / Не будет нового покамест -- затянусь облаками-с. Мореет тучами. / Облаком за́стит.
И я / на этом самом / на мо́ре горой-головой плыву головастить -- второй какой-то брат черноморий. Эскадры / верблюдокорабледраконьи.
Плывут. / Иззолочены солнечным Крезом. И встретясь с фантазией ультра-Маркони, об лоб разбиваемы облакорезом. Громище. / Закатится / с тучи / по скату,
над ухом / грохотом расчересчурясь. Втыкаю в уши о́блака вату, стою в тишине, на молнии щурясь. И дальше летит / эта самая Лета;
не злобствуя дни текут и не больствуя, а это / для человека большое удовольствие. Лишь на извивах подсознательных, / проселков окольней,
полумысль о культуре проходящих поколений: раньше / аэро / шуршали о го́лени, а теперь / уже шуршат о колени. Так / дни / текли и текли в покое.
Дни дотекли. / И однажды расперегрянуло такое, что я / затрясся антенной каждой. Колонны ног, / не колонны -- стебли.
Так эти самые ноги колеблет. В небо, / в эту облакову няньку, сквозь земной / непрекращающийся зуд, все законы природы вывернув наизнанку,
в небо / с земли разразили грозу. Уши -- просто рушит. Радиосмерч.
«Париж... / Согласно Версальскому / Пуанкаре да Ллойд...» «Вена. / Долой!» / «Париж. / Фош. Врешь, бош. Берегись, унтер...»
«Berlin. / Runter!» «Вашингтон. / Закрыть Европе кредит. Предлагаем должникам торопиться со взносом». «Москва. / А ну! / Иди! / Сунься носом».
За радио радио в воздухе пляшет. Воздух / в сплошном / и грозобуквом ералаше. пальцами армий, / пальцами танков, / пальцами Фоккеров одна другой руку жала.
И под пальцами / было чуть-чуть мо́кро там, / где пилсудчина коридорами лежала. -- «Караул! / Стой!» / А это разливается пятиконечной звездой
в пять частей оторопевшего света. Вот / один звездозуб, / острый, / узкий, врезывается в край земли французской. Чернота старается. / Потушить бы, / поймать.
А у самих / в тылу / разгорается кайма. Никогда эффектнее не видал ничего я! Кайму протягивает острие лучевое. Не поможет! / Бросьте назад дуть.
Красное и красное -- слилось как ртуть. Сквозь Францию / дальше, / безудержный, / грозный, вгрызывается зубец краснозвездный. Ору, восторженный: / -- Не тщитесь! / Ныне
революции не залить. / Склонись перед нею! -- А луч / взбирается на скат Апенниньий. А луч / рассвечивается по Пиренею. Сметая норвежских границ следы,
по северу / рвется красная буря. Здесь / луч второй прожигает льды, до полюса снега́ опурпуря. По́езда чище
лился Сибирью третий лучище. Красный поток его уже почти докатился до Токио. Четвертого лучища жар
вонзил в юго-восток зубец свой длинный, и уже / какой-то / поджаренный раджа лучом / с Гималаев / сбит в долины. Будто проверяя / -- хорошо остра ли я, --
в Австралию звезда. / Загорелась Австралия. Правее -- пятый. / Атакует такой же. Играет красным у негров по коже. Прошел по Сахаре, / по желтому клину,
сиянье / до южного полюса кинул. Дрожит Америка: / революции демон вступает в Атлантическое лоно... Впрочем, / сейчас это не моя тема,
это уже описано / в интереснейшей поэме «Сто пятьдесят миллионов». замер; / смотрю, / любуюсь, / и я вижу: / вся земная масса, сплошь подмятая под краснозвездные острия,
красная, / сияет вторым Марсом. Видением лет пролетевших взволнован, устав / восторгаться в победном раже, я / голову / в небо заправил снова
и снова / стал / у веков на страже. Я видел революции, / видел войны. Мне / и голодный надоел человек. Хоть раз бы увидеть, / что вот, / спокойный,
живет человек меж веселий и нег. Радуюсь просторам, / радуюсь тишине, радуюсь облачным нивам. Рот / простор разжиженный пьет.
И только / иногда / вычесываю лениво в волоса запутавшееся / звездное репье. Словно / стекло время, -- / текло, не текло оно, / не знаю, -- / вероятно, текло.
И, наконец, через какое-то время -- тучи в кло́чики, / в клочочки-клочишки. Исчезло все / до последнего / бледного / облачишка. Смотрю на землю, восторженно поулыбливаясь.
На всем / вокруг / ни черного очень, ни красного, / но и ни белого не было. Земшар / сияньем сплошным раззолочен, и небо / над шаром / раззолотоне́бело.
Где раньше / река / водищу гоняла, лила наводнения, / буйна, / гола́, -- теперь / геометрия строгих каналов мрамору в русла спокойно легла.
Где пыль / вздымалась, / ветрами ду́ема, Сахары охрились, жаром леня́, -- росли / из земного / из каждого дюйма, строения и зеленя́.
Глаз -- / восторженный над феерией рей! Реальнейшая / подо мною / вон она -- жизнь, / мечтаемая от дней Фурье, Роберта Оуэна и Сен-Симона.
Маяковский! / Опять человеком будь! Силой мысли, / нервов, / жил я, / как стоверстную подзорную трубу, тихо шеищу сложил.
Небылицей покажется кое-кому. А я, / в середине XXI века, на Земле, / среди Федерации Коммун -- гражданин ЗЕФЕКА.
Cookies on Poetry Cove