Ежедневно / как вол жуя, стараясь за строчки драть, -- я / не стану писать про Поволжье: про ЭТО -- / страшно врать.
Но я голодал, / и тысяч лучше я знаю проклятое слово -- «голодные!» Вот два, / не совсем обычные, случая, на ненависть к голоду самые годные.
Первый. -- / Кто из петербуржцев забудет 18-й год?! Над дохлым лошадьем вороны кружатся. Лошадь за лошадью падает на лед.
Заколачиваются улицы ровные. Хвостом виляя, / на перекрестках собаки дрессированные просили милостыню, визжа и лая.
Газетам писать не хватало духу -- но это ж передавалось изустно: старик / удушил / жену-старуху и ел частями. / Злился -- / невкусно.
Слухи такие / и мрущим от голода, и сытым сумели глотки свесть. Из каждой поры огромного города росло ненасытное желание есть.
От слухов и голода двигаясь еле, раз / сам я, / с голодной тоской, остановился у витрины Эйлерса -- цветочный магазин на углу Морской.
Малы -- аж не видно! -- цветочные точки, нули ж у цен / необъятны длиною! По булке должно быть в любом лепесточке. И вдруг, / смотрю, / меж витриной и мною --
фигурка человечья. / Идет и валится. У фигурки конская голова. Идет. / И в собственные ноздри / пальцы воткнула. / Три или два.
Глаза открытые мухи обсели, а сбоку / жила из шеи торчала. Из жилы / капли по улицам сеялись и стыли черно, кровянея сначала.
Смотрел и смотрел на ползущую тень я, дрожа от сознанья невыносимого, что полуживотное это -- / виденье! -- что это / людей вымирающих символ.
От этого ужаса я -- на попятный. Ищу машинально чернеющий след. И к туше лошажьей приплелся по пятнам. Где ж голова? / Головы и нет!
А возле / с каплями крови присохлой, блестел вершок перочинного ножичка -- должно быть, / тот / работал над дохлой и толстую шею кромсал понемножечко.
Я понял: / не символ, / стихом позолоченный, людская / реальная тень прошагала. Быть может, / завтра / вот так же точно я здесь заработаю, скалясь шакалом.
Второй. -- / Из мелочи выросло в это. Май стоял. / Позапрошлое лето. Весною ширишь ноздри и рот, ловя бульваров дыханье липовое.
Я голодал, / и с другими / в черед встал у бывшей кофейни Филиппова я. Лет пять, должно быть, не был там, а память шепчет еле:
«Тогда / в кафе / журчал фонтан и плавали форели». Вздуваемый памятью рос аппетит; какой ни на есть, / но по крайней мере --
обед. / Как медленно время летит! И вот / я втиснут в кафейные двери. Сидели / с селедкой во рту и в посуде, в селедке рубахи, / и воздух в селедке.
На черта ж весна, / если с улиц / люди от лип / сюда влипают все-таки! Едят, / дрожа от голода голого, вдыхают радостью душище едкий,
а нищие молят: / подайте головы. Дерясь, получают селедок объедки. Кто б вспомнил народа российского имя, когда б не бросали хребты им в горсточки?!
Народ бы российский / сегодня же вымер, когда б не нашлось у селедки косточки. От мысли от этой / сквозь грызшихся кучку, громя кулаком по ораве зверьей,
пробился, / схватился, / дернул за ручку -- и выбег, / селедкой обмазан -- / об двери. Не знаю, / душа пропахла, / рубаха ли, какими водами дух этот смою?
Полгода / звезды селедкою пахли, лучи рассыпая гнилой чешуею. Пускай, / полусытый, / доволен я нынче: так, может, и кончусь, голод не видя, --
к нему я / ненависть в сердце вынянчил, превыше всего его ненавидя. Подальше прочую чушь забрось, когда человека голодом сводит.
Хлеб! -- / вот это земная ось: на ней вертеться и нам и свободе. Пусть бабы баранки на Трубной нижут, и ситный лари Смоленского ломит, --
я день и ночь Поволжье вижу, солому жующее, лежа в соломе. Трубите ж о голоде в уши Европе! Делитесь и те, у кого немного!
Крестьяне, / ройте пашен окопы! Стреляйте в него / мешками налога! Гоните стихом! / Тесните пьесой! Вперед врачей целебных взводы!
Давите его дымовою завесой! В атаку, фабрики! / В ногу, заводы! А если / воплю голодных не внемлешь, -- чужды чужие голод и жажда вам, --
он / завтра / нагрянет на наши земли ж и встанет здесь / за спиною у каждого!
Cookies on Poetry Cove