По черным улицам белые матери
судорожно простерлись, как по гробу глазет.
Вплакались в орущих о побитом неприятеле:
«Ах, закройте, закройте глаза газет!»
Письмо. / Мама, громче! / Дым. / Дым. / Дым еще!
Что вы мямлите, мама, мне?
Видите — / весь воздух вымощен
громыхающим под ядрами камнем!
Ма — а — а — ма! / Сейчас притащили израненный вечер.
Крепился долго, / кургузый, / шершавый,
и вдруг, — / надломивши тучные плечи,
расплакался, бедный, на шее Варшавы.
Звезды в платочках из синего ситца
визжали: / «Убит, / дорогой, / дорогой мой!»
И глаз новолуния страшно косится
на мертвый кулак с зажатой обоймой
Сбежались смотреть литовские села,
как, поцелуем в обрубок вкована,
слезя золотые глаза костелов,
пальцы улиц ломала Ковна.
А вечер кричит, / безногий, / безрукий:
«Неправда, / я еще могу-с —
хе! — / выбряцав шпоры в горящей мазурке,
выкрутить русый ус!»
Звонок. / Что вы, / мама?
Белая, белая, как на гробе глазет.
«Оставьте! / О нем это, / об убитом, телеграмма.
Ах, закройте, / закройте глаза газет!»