«Эй...»

Эй! / Вы! / Притушите восторженные глазенки! Лодочки ручек суньте в карман! Это / Достойная награда за выжатое из бумаги и чернил.

А мне за что хлопать? Я ничего не сочинил. Думаете: / врет! // Нигде не прострелен. В целехоньких висках биенья не уладить,

если рукоплещут / его барабанов трели, его проклятий рифмованной руладе. Милостивые государи! / Понимаете вы? Боль берешь, / растишь и растишь ее:

всеми пиками истыканная грудь, всеми газами свороченное лицо, всеми артиллериями громимая цитадель головы -- каждое мое четверостишие.

Не затем / взвела / по насыпям тел она, чтоб, горестный, / сочил заплаканную гнусь; страшной тяжестью всего, что сделано, без всяких / «красиво», / прижатый, гнусь.

Убиты -- / и все равно мне, -- / я или он их убил. / На братском кладби́ще, / у сердца в яме, легли миллионы, -- гниют, / шеве́лятся, приподымаемые червями!

Нет! / Не стихами! Лучше / язык узлом завяжу, / чем разговаривать. Этого / стихами сказать нельзя. Выхоленным ли языком поэта / горящие жаровни лизать!

Эта! / В руках! / Смотрите! / Это не лира вам! Раскаяньем вспоротый, сердце вырвал -- рву аорты!

В кашу рукоплесканий ладош не вме́сите! Нет! / Не вме́сите! Рушься, комнат уют! Смотрите, / под ногами камень.

На лобном месте стою. Последними глотками воздух... // Вытеку, срубленный, / но кровью выем имя «убийца», / выклейменное на человеке.

Слушайте! / Из меня / слепым Вием время орет: / «Подымите, / подымите мне / веков веки!» Вселенная расцветет еще, / радостна, / нова. Чтоб не было бессмысленной лжи за ней,

каюсь: / я / один виноват в растущем хрусте ломаемых жизней! Слышите -- / солнце первые лучи выдало, еще не зная, / куда, / отработав, денется, --

это я, / Маяковский, / подножию идола нес / обезглавленного младенца. Простите! // В христиан зубов резцы вонзая, / львы вздымали рык.

Вы думаете -- Нерон? / Это я, / Маяковский Владимир, / пьяным глазом обволакивал цирк. Простите меня! // Воскрес Христос. / Свили одной любовью / с устами уста вы;

Маяковский / еретикам / в подземельи Севильи дыбой выворачивал суставы. Простите, / простите меня! // Дни! Вылазьте из годов лачуг!

Какой раскрыть за собой / еще? Дымным хвостом по векам волочу оперенное пожарами побоище! Пришел. // Сегодня / не немец, / не русский, / не турок, --

это я / сам, с живого сдирая шкуру, жру мира мясо. Тушами на штыках материки.

Города -- груды глиняные. Кровь! / Выцеди из твоей реки хоть каплю, / в которой невинен я! Нет такой! / Этот / выколотыми глазами --

пленник, / мною меченный. Я, / в поклонах разбивший колени, голодом выглодал зе́мли неметчины. Мечу пожаров рыжие пряди.

Волчьи щетинюсь из темени ям. Люди! / Дорогие! / Христа ради, ради Христа / простите меня! Нет, / не подыму искаженного тоской лица!

Всех окаяннее, пока не расколется, буду лоб разбивать в покаянии! Встаньте, / ложью верженные ниц,

оборванные войнами / калеки лет! Радуйтесь! / Сам казнится единственный людоед. Нет, / не осужденного выдуманная хитрость!

Пусть с плахи не соберу разодранные части я, -- все равно / всего себя вытряс, один достоин / новых дней приять причастие. Вытеку срубленный, / и никто не будет --

некому будет человека мучить. Люди родятся, / настоящие люди, бога самого милосердней и лучше.