Вы думаете, это бредит малярия? Это было, / было в Одессе. «Приду в четыре», -- сказала Мария. Восемь. / Девять. / Десять.
Вот и вечер / в ночную жуть ушел от окон, / хмурый, / декабрый. В дряхлую спину хохочут и ржут канделябры.
Меня сейчас узнать не могли бы: жилистая громадина / стонет, / корчится. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется!
Ведь для себя не важно / и то, что бронзовый, и то, что сердце -- холодной железкою. Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, / в женское.
И вот, / громадный, / горблюсь в окне, плавлю лбом стекло окошечное. Будет любовь или нет? Какая -- / большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого: должно быть, маленький, / смирный любеночек. Она шарахается автомобильных гудков. Любит звоночки коночек.
Еще и еще, / уткнувшись дождю лицом в его лицо рябое, жду, обрызганный громом городского прибоя.
Полночь, с ножом мечась, догна́ла, / зарезала, -- / вон его! Упал двенадцатый час, как с плахи голова казненного.
В стеклах дождинки серые свылись, / гримасу громадили, как будто воют химеры Собора Парижской Богоматери.
Проклятая! / Что же, и этого не хватит? Скоро криком издерется рот. Слышу: / тихо, / как больной с кровати, спрыгнул нерв. / И вот, --
сначала прошелся / едва-едва, потом забегал, / взволнованный, / четкий. Теперь и он и новые два мечутся отчаянной чечеткой.
Рухнула штукатурка в нижнем этаже. Нервы -- / большие, / маленькие, / многие! -- скачут бешеные, / и уже у нервов подкашиваются ноги!
А ночь по комнате тинится и тинится, -- из тины не вытянуться отяжелевшему глазу Двери вдруг заляскали, / будто у гостиницы не попадает зуб на́ зуб.
Вошла ты, / резкая, как «нате!», муча перчатки замш, / сказала: / «Знаете -- я выхожу замуж». // Что ж, выходите. / Ничего. / Покреплюсь. Видите -- спокоен как!
Как пульс покойника. Помните? / Вы говорили: / «Джек Лондон, деньги, / любовь, / страсть», --
а я одно видел: / вы -- Джиоконда, которую надо украсть! И украли. Опять влюбленный выйду в игры,
огнем озаряя бровей за́гиб. Что же! / И в доме, который выгорел, иногда живут бездомные бродяги! Дра́зните? / «Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий». Помните! / Погибла Помпея, когда раздразнили Везувий! Эй! / Господа! / Любители / святотатств, / преступлений, / боен, --
а самое страшное / видели -- / лицо мое, / когда я / абсолютно спокоен? И чувствую -- / «я» / для меня мало́. Кто-то из меня вырывается упрямо.
Allo! / Кто говорит? / Мама? / Мама! Ваш сын прекрасно болен! Мама! / У него пожар сердца. Скажите сестрам, Люде и Оле, --
ему уже некуда деться. Каждое слово, / даже шутка, которые изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка
из горящего публичного дома. Люди нюхают -- / запахло жареным! Нагнали каких-то. / Блестящие! / В касках! Нельзя сапожища! / Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласках. Я сам. / Глаза наслезненные бочками выкачу. Дайте о ребра опереться. Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
Рухнули. / Не выскочишь из сердца! На лице обгорающем из трещины губ обугленный поцелуишко броситься вырос.
Мама! / Петь не могу. У церковки сердца занимается клирос! Обгорелые фигурки слов и чисел из черепа, / как дети из горящего здания.
Так страх / схватиться за небо / высил горящие руки «Лузитании». Трясущимся людям / в квартирное тихо стоглазое зарево рвется с пристани.
Крик последний, -- / ты хоть о том, что горю, в столетия выстони!
Cookies on Poetry Cove