И небо, / в дымах забывшее, что голубо́, и тучи, ободранные беженцы точно, вызарю в мою последнюю любовь, яркую, как румянец у чахоточного.
Радостью покрою рев скопа / забывших о доме и уюте. Люди, / слушайте! / Вылезьте из окопов. После довоюете.
Даже если, / от крови качающийся, как Бахус, пьяный бой идет -- / слова любви и тогда не ветхи. Милые немцы! / Я знаю, / на губах у вас гетевская Гретхен.
Француз, / улыбаясь, на штыке мрет, с улыбкой разбивается подстреленный авиатор, если вспомнят / в поцелуе рот твой, Травиата.
Но мне не до розовой мякоти, которую столетия выжуют. Сегодня к новым ногам лягте! Тебя пою, / накрашенную, / рыжую.
Может быть, от дней этих, / жутких, как штыков острия, когда столетия выбелят бороду, останемся только / ты / и я, бросающийся за тобой от города к городу.
Будешь за́ море отдана, спрячешься у ночи в норе -- я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона огненные губы фонарей.
В зное пустыни вытянешь караваны, где львы начеку, -- тебе / под пылью, ветром рваной, положу Сахарой горящую щеку.
Улыбку в губы вложишь, / смотришь -- тореадор хорош как! И вдруг я / ревность метну в ложи мрущим глазом быка.
Вынесешь на́ мост шаг рассеянный -- думать, / хорошо внизу бы. Это я / под мостом разлился Сеной, зову, / скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков Стрелку или Сокольники. Это я, взобравшись туда высоко, луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный, / понадоблюсь им я -- велят: / себя на войне убей! Последним будет / твое имя, запекшееся на выдранной ядром губе.
Короной кончу? / Святой Еленой? Буре жизни оседлав валы, я -- равный кандидат / и на царя вселенной и на / кандалы.
Быть царем назначено мне -- твое личико на солнечном золоте моих монет велю народу: / вычекань!
А там, / где тундрой мир вылинял, где с северным ветром ведет река торги, -- на цепь нацарапаю имя Лилино и цепь исцелую во мраке каторги.
Слушайте ж, забывшие, что небо голубо́, выщетинившиеся, / звери точно! Это, может быть, / последняя в мире любовь вызарилась румянцем чахоточного.
Cookies on Poetry Cove