Где еще / -- разве что в Туле? -- позволительно становиться на поэтические ходули?! Провинциям это!.. / «Ах, как поэтично... как возвышенно... / Ах!»
Я двадцать лет не ходил в церковь. И впредь бывать не буду ни в каких церквах. Громили Василия Блаженного. Я не стал теряться. / Радостный, / вышел на пушечный зов.
Мне ль / вычеканивать венчики аллитераций богу поэзии с о́бразами образо́в. Поэзия -- это сиди и над розой ной... Для меня / невыносима мысль,
что роза выдумана не мной. Я 28 лет отращиваю мозг не для обнюхивания, / а для изобретения роз. Надсо́ны, / не в ревность / над вашим сонмом
эта / моя / словостройка взвеена. Я стать хочу / в ряды Эдисонам, Лениным в ряд, / в ряды Эйнштейнам. Я обкармливал. / Я обкармливался деликатесами до́сыта.
Ныне -- / мозг мой чист. / Язык мой гол. Я говорю просто -- / фразами учебника Марго. Я / поэзии / одну разрешаю форму: краткость, / точность математических формул.
К болтовне поэтической я слишком привык, -- я еще говорю стихом, а не напрямик. Но если / я говорю: / «А!» -- это «а» / атакующему человечеству труба.
Если я говорю: / «Б!» -- это новая бомба в человеческой борьбе. Внимание! / Начинаю. Аксиома: / Все люди имеют шею.
Задача: Как поэту пользоваться ею? Решение: / Сущность поэзии в том, чтоб шею сильнее завинтить винтом.
Фундамент есть. / Начало благополучно. По сравнению с Гершензоном даже получается научно. Я и начал! / С настойчивостью Леонардо да Винчевою, закручу, / раскручу / и опять довинчиваю.
(Не думаю, / но возможно, / что это / немного похоже даже на самоусовершенствование йога.) Постепенно, / практикуясь и тужась, я шею так завинтил, / что просто ужас.
В том, что я сказал, / причина коренится, почему не нужна мне никакая заграница. Ехать в духоте, / трястись, / не спать, чтоб потом на Париж паршивый пялиться?!
Да я его и из Пушкина вижу, / как свои / пять пальцев. Мой способ дешевый и простой: руки в карманы заложил и стой. Вставши, / мысленно себя вытягивай за́ уши.
Так / через год / я / мог шею свободно раскручивать на вершок. Прохожие развозмущались. Потом привыкли. / Наконец, / и смеяться перестали даже --
мало ли, мол, какие у футуристов бывают блажи. А с течением времени / пользоваться даже стали -- при указании дороги. «Идите прямо, -- / тут еще стоят такие большие-большие ноги.
Ноги пройдете, и сворачивать пора -- направо станция, / налево Акулова гора». Я дней не считал. / И считать на что вам! Отмечу лишь: / сквозь еловую хвою,
года отшумевши с лесом мачтовым, леса перерос и восстал головою. Какой я к этому времени -- / даже определить не берусь. Человек не человек, / а так -- / людогусь.
Как только голова поднялась над лесами, обозреваю окрестность. Такую окрестность и обозреть лестно. В красных, / в зеленых крышах села! Тракторы! / Сухо! / Крестьянин веселый!
У станции десятки линий. / Как только не путаются -- / не вмещает ум. Станция помножилась на 10 -- минимум. «Серьезно» -- / поздно / является. Молодость -- известное дело -- забавляется.
Нагибаюсь. / Глядя на рельсовый путь, в трубу паровозу б сверху подуть. Дамы мимо. / Дым им! Дамы от дыма. / За дамами дым.
Дамы в пыль! / Дамы по луже. Бегут. / Расфыркались. / Насморк верблюжий. Пушкино размельчилось. / Исчезло, канув. Шея растягивается / -- пожарная лестница --
голова / уже́, / разве что одному Ивану Великому / ровесница. Помните, / дом Нирензее стоял, / над лачугами крышищу взвеивая?
Так вот: / теперь / под гигантами / грибочком эта самая крыша Нирензеевая. Водопьяный переулок разыскиваю пока, Москва стуманилась. / Ока змейнула. / Отзмеилась Ока.
Горизонт бровями лесными хмурится. Еще винчусь. / Становища Муромца из глаз вон. / К трем морям простор / одуряющ и прям.
Волга, / посредине Дон, а направо зигзагища Днепра. Воздух / голосом прошлого / ветрится ба́сов... Кажется, / над сечью облачных гульб
в усах лучей / головища Тарасов Бульб. Еще развинчиваюсь, / и уже / бежит = глаз / за русские рубежи.
Мелькнули / валяющиеся от войны дробилки: Латвии, / Литвы / и т. п. политические опилки. Гущей тел искалеченных, по костям скрученным, тяжко, / хмуро,
придавленная версальскими печатями сургучными, Германия отрабатывается на дне Рура. На большой Европейской дороге, / разбитую челюсть Версальским договором перевязав, / зубами,
нож зажавшими, щерясь, стоит француз-зуав. Швейцария. / Закована в горный панцырь. Италия... / Сапожком на втором планце...
И уже в тумане: / Испания... / Испанцы... А потом океан -- и никаких испанцев. Заворачиваю шею в полоборотца. За плечом, / ледниками ляская --
бронзовая Индия. / Встает бороться. Лучи натачивает о горы Гималайские. Поворачиваюсь круто. / Смотрю очумело. На горизонте Япония, / Австралия, / Англия...
Ну, это уже пошла мелочь. Я человек ужасно любознательный. С детства. Пользуюсь случаем -- полюсы / полез осмотреть получше.
Наклоняюсь настолько низко, что нос / мороз / выдергивает редиской. В белом, / снегами светящемся мире Куки, / Пири.
Отвоевывают за шажками шажок, -- в пуп земле / наугад / воткнуть флажок. Смотрю презрительно, / чуть не носом тыкаясь в ледовитые пятна -- я вот / полюсы / дюжинами б мог
открывать и закрывать обратно. Растираю льдышки обмороженных щек. Разгибаюсь / Завинчиваюсь еще. Мира половина -- / кругленькая такая --
подо мной, / океанами с полушария стекая. Издали / совершенно вид апельсиний; только тот желтый, / а этот синий. Ну-с,
теперь перегнусь. Пожалуйста! / Нате! Соединенные / штат на штате. Надо мной Вашингтоны,
Нью-Йорки. / В дыме. / В гаме. Надо мной океан. / Лежит / и не может пролиться. И сидят, / и ходят, / и все вверх ногами. Вверх ногами даже самые высокопоставленные лица.
Наглядевшись американских диве́с, как хороший подъемный мост, снова выпрямляюсь во весь рост.
Звезды огромнеют, / потому -- ближе. Туманна земля. Только шумами дальними ухо лижет, голоса в единое шумливо смеля.
Тишь. И лишь просторы, / мирам открытые странствовать. Подо мной, / надо мной / и насквозь светящее реянье.
Вот уж действительно / что называется -- пространство! Хоть руками щупай в 22 измерения, Нет краев пространству, / времени конца нет. Так рисуют футуристы едущее или идущее:
неизвестно, / что́ вещь, / что́ след, сразу видишь вещь из прошедшего в грядущее. Ничего не режут времени ножи. Планеты сшибутся, / и видишь -- / разом
разворачивается новая жизнь грядущих планет туманом-газом. Выпустят из авиашколы летчика. Долго ль по небу гоняет его?
И то / через год / у кареглазого молодчика глаза / начинают просвечивать синевой. Мое пребывание небом не считано, и я / от зорь его, / от ветра, / от зноя
окрасился весь небесно-защитно -- тело лазоревосинесквозное. Я так натянул мою материю, что ветром / свободно / насквозь свистело, --
и я / титанисто / боролся с потерею привычного / нашего / плотного тела. Казалось: / миг -- / и постройки масса рухнет с ног / со всех двух.
Но я / оковался мыслей каркасом. Выметаллизировал дух. Нервная система? / Черта лешего! Я так разгимнастировал ее,
что по субботам, / вымыв, / в просушку развешивал на этой самой системе белье. Мысль -- / вещественней, чем ножка рояльная. Вынешь мысль из под черепа кровельки,
и мысль лежит на ладони, / абсолютно реальная, конструкцией из светящейся проволоки. Штопором развинчивается напрягшееся ухо. Могу сверлить им / или
на бутыль нацелиться слухом и ухом откупоривать бутыли. Тихо до жути. Хоть ухо выколи.
Но уши слушали. Уши привыкли. Сперва не разбирал и разницу нот. (Это всего-то отвинтившись версты на́ три!)
Разве выделишь, / если кто кого ругнет особенно громко по общеизвестной матери. А теперь / не то что мухин полет различают уши -- слышу / биенье пульса на каждой лапке мушьей.
Да что муха, / пустяк муха. Слышу / каким-то телескопическим ухом: мажорно / мира жернов / басит. Выворачивается из своей оси́.
Уже за час различаю -- / небо в приливе. Наворачивается облачный валун на валун им. Это месяц, значит, звезды вывел и сам / через час / пройдет новолунием.
Каждая небесная сила / по-своему голосила. / Раз! / Раз! -- это близко, / совсем близко / выворачивается Марс. Пачками колец / Сатурн расшуршался в балетной суете.
Вымахивает за туром тур он свое мировое фуэтэ. По эллипсисам, / по параболам, / по кругам засвистывают на невероятные лады.
Солнце-дирижер, / прибрав их к рукам, шипит -- / шипенье обливаемой сковороды. А по небесному стеклу, / будто с чудовищного пера, скрип / пронизывает оркестр весь.
Это, / выворачивая чудовищнейшую спираль, солнечная система свистит в Геркулес. Настоящая какофония! / Но вот / на этом фоне я жесткие, / как пуговки, / стал нащупывать какие-то буковки.
Воздух слышу, -- / расходятся волны его, груз фраз на спину взвалив. Перекидываются словомолниево Москва / и Гудзонов залив.
Москва. / «Всем! Всем! Всем! Да здравствует коммунистическая партия! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! / Эй!» Чикаго. / «Всем! Всем! Всем!
Джимми Долларс предлагает партию откормленнейших свиней!» Ловлю долетающее сюда извне. В окружающее вросся.
Долетит -- / и я начинаю звенеть и звенеть антеннами гла́за, / глотки, / носа. Пространств мировых одоления ради, охвата ради веков дистанций
я сделался вроде огромнейшей радиостанции. Те, кто не видят дальше аршина, просто не верят: / «Какая такая машина??»
Поэты утверждают: / «Новый выпуск «истов», просто направление такое / новое -- / унанимистов». Мистики пишут: / «Логос. Это всемогущество. От господа бога-с».
П. С. Коган: / «Ну, что вы, право, это / просто / символизируется посмертная слава». Марксисты всесторонне обсудили диво. Решили: / «Это / олицетворенная мощь коллектива».
А. В. Луначарский: / «Это он о космосе!» -- Бросьте вы там, которые о космосе! Что космос? / Космос далеко-с, мусью-с! То, что я сделал, / это
и есть называемое «социалистическим поэтом». Выше Эйфелей, / выше гор -- кепка, старое небо дырь! -- стою, / будущих былин Святогор
богатырь. Чтоб поэт перерос веков сроки, чтоб поэт / человечеством полководить мог, со всей вселенной впитывай соки
корнями вросших в землю ног. Товарищи! / У кого лет сто свободных есть, можете повторно мой опыт произвесть. А захотелось на землю / вниз --
возьми и втянись. Практическая польза моего изобретения: при таких условиях / древние греки свободно разгуливали б в тридцатом веке.
Cookies on Poetry Cove