Я живу на Большой Пресне, / 36 , 24 . Место спокойненькое. / Тихонькое. / Ну? Кажется — какое мне дело, / что где-то / в буре-мире взяли и выдумали войну?
Ночь пришла. / Хорошая. / Вкрадчивая. И чего это барышни некоторые дрожат, пугливо поворачивая глаза громадные, как прожекторы?
Уличные толпы к небесной влаге припали горящими устами, а город, вытрепав ручонки-флаги, молится и молится красными крестами.
Простоволосая церковка бульварному изголовью припала, — набитый слезами куль, — а у бульвара цветники истекают кровью, как сердце, изодранное пальцами пуль.
Тревога жиреет и жиреет, жрет зачерствевший разум. Уже у Ноева оранжереи покрылись смертельно-бледным газом!
Скажите Москве — / пускай удержится! Не надо! / Пусть не трясется! Через секунду / встречу я / неб самодержца, — возьму и убью солнце!
Видите! / Флаги по небу полощет. Вот он! / Жирен и рыж. Красным копытом грохнув о площадь, въезжает по трупам крыш!
Тебе, / орущему: / «Разрушу, / разрушу!», вырезавшему ночь из окровавленных карнизов, я, / сохранивший бесстрашную душу, бросаю вызов!
Идите, изъеденные бессонницей, сложите в Костер лица! Все равно! | / Это нам последнее солнце — солнце Аустерлица!
Идите, сумасшедшие, из России, Польши. Сегодня я — Наполеон! Я полководец и больше. Сравните: / я и — он!
Он раз чуме приблизился троном, смелостью смерть поправ, — я каждый день иду к зачумленным по тысячам русских Яфф!
Он раз, не дрогнув, стал под пули и славится столетий сто, — а я прошел в одном лишь июле тысячу Аркольских мостов!
Мой крик в граните времени выбит, и будет греметь и гремит, оттого, что / в сердце, выжженном, как Египет, есть тысяча тысяч пирамид!
За мной, изъеденные бессонницей! Выше! / В костер лица! Здравствуй, / мое предсмертное солнце, солнце Аустерлица!
Люди! / Будет! / На солнце! / Прямо! Солнце съежится аж! Громче из сжатого горла храма хрипи, похоронный марш!
Люди! / Когда канонизируете имена погибших, / меня известней, — помните: / еще одного убила война — поэта с Большой Пресни!
Cookies on Poetry Cove