Проснувшись рано, встал Жако, шагнул через забор. Заря окрасила едва вершины дальних гор. В траве кузнечик стрекотал, жужжал пчелиный рой, Над миром благовест гудел -- и плыл туман сырой.
Идет Жако и песнь поет; звенит его коса; За ним подкошенных цветов ложится полоса. И слышит он в густой траве хрустальный голосок: «Жако, Жако! иль ты меня подкосишь, как цветок?»
Взглянул Жако, -- сидит в траве красавица Мюргит, Одними кудрями ее роскошный стан прикрыт. Два крупных локона, черней вороньего крыла, Как рожки вьются надо лбом; как мрамор, грудь бела;
Темней фиалки лепестков лиловые глаза; Сама рыдает, -- а с ресниц не скатится слеза. Уста -- румяные, как кровь; в лице -- кровинки нет. Вокруг руки свилась змея -- и блещет, как браслет.
«Кой черт занес тебя сюда?» -- смеясь, спросил Жако. «Везла я в город продавать сыры и молоко. Взбесился ослик и сбежал, -- не знаю, где найти. Дай мне накинуть что-нибудь, прикрой и приюти».
«Э, полно врать!» -- вскричал Жако, -- какие там сыры? Кто едет в город нагишом до утренней поры? Тут, видно, дело не спроста. Рассмотрят на суду. Чтоб мне души не погубить, -- к префекту я пойду».
«Тебе откроюсь я, Жако», -- заплакала она: « Меня по воздуху носил на шабаш Сатана. Там в пляске время провели, -- потом запел петух. Меня домой через поля понес лукавый дух.
Вдруг, снизу колокол завыл, -- метнулся Сатана. В траву, как пух, слетела я. Вот вся моя вина. О, горе мне! То -- не заря, то -- мой костер горит! Молчи, Жако! Не погуби красавицу Мюргит!»
Гудят-поют колокола, плывет могучий звон. Вельможи, чернь -- и стар и млад -- спешат со всех сторон. Все лавки заперты; на казнь глазеть пошли купцы. Бежит молва, разносит весть, несет во все концы.
Несется радостная весть, сплочается народ. За Маргариту молит клир и певчих хор поет. Во всех приходах за нее по сотне свеч горит. «Во славу Бога» ныне жгут красавицу Мюргит.
«Эй, расступись, честной народ!» -- Расхлынула волна. Монахи с пением кадят и между них -- она. Идет. Спадает грубый холст с лилейного плеча; Дымясь, в руках ее горит пудовая свеча.
Доносчик тут же; вслед за ней, как бык, ревет Жако: «Прости, прости меня, Мюргит, -- и будет мне легко! Души своей не загубил, -- суду про все донес А что-то сердцу тяжело и жаль тебя до слез».
Лиловым взором повела красавица Мюргит: «Отстань, дурак!» -- ему она сквозь зубы говорит -- Не время плакать и тужить, когда костер готов. Хоть до него мне не слыхать твоих дурацких слов».
Но все сильней вопит Жако и с воплем говорит: «Эх, что мне жизнь! Эх, что мне свет, когда в нем нет Мюргит! Скажу, что ложен мой донос, и вырву из огня. Я за тебя на смерть пойду -- лишь поцелуй меня!»
Блеснула жемчугом зубов красавица Мюргит, Зарделся маком бледный цвет нетронутых ланит, -- В усмешке гордой, зло скривясь, раздвинулись уста, -- И стала страшною ее земная красота.
«Я душу дьяволу предам и вечному огню, Но мира жалкого рабом себя не оскверню. И никогда, и никогда, покуда свет стоит, Не целовать тебе вовек красавицу Мюргит!»
Cookies on Poetry Cove