Сказка для детей

Умчался век эпических поэм, И повести в стихах пришли в упадок; Поэты в том виновны не совсем, (Хотя у многих стих не вовсе гладок);

И публика не права между тем. Кто виноват, кто прав -- уж я не знаю, А сам стихов давно я не читаю -- Не потому, чтоб не любил стихов,

А так: смешно ж терять для звучных строф Златое время... в нашем веке зрелом, Известно вам, все заняты мы делом. Стихов я не читаю -- но люблю

Марать шутя бумаги лист летучий; Свой стих за хвост отважно я ловлю; Я без ума от тройственных созвучий И влажных рифм -- как например на ю.

Вот почему пишу я эту сказку. Ее волшебно-темную завязку Не стану я подробно объяснять, Чтоб кой-каких допросов избежать;

Зато конец не будет без морали, Чтобы ее хоть дети прочитали. Герой известен, и не нов предмет; Тем лучше: устарело всё, что ново!

Кипя огнем и силой юных лет, Я прежде пел про демона иного: То был безумный, страстный, детский бред. Бог знает где заветная тетрадка?

Касается ль душистая перчатка Ее листов -- и слышно: c'est joli?.. Иль мышь над ней старается в пыли?.. Но этот чорт совсем иного сорта --

Аристократ и не похож на чорта. Перенестись теперь прошу сейчас За мною в спальню: розовые шторы Опущены, с трудом лишь может глаз

Следить ковра восточные узоры. Приятный трепет вдруг объемлет вас, И девственным дыханьем напоенный Огнем в лицо вам пышет воздух сонный;

Вот ручка, вот плечо, и возле них На кисее подушек кружевных Рисуется младой, но строгий профиль... И на него взирает Мефистофель.

То был ли сам великий Сатана Иль мелкий бес из самых нечиновных, Которых дружба людям так нужна Для тайных дел, семейных и любовных?

Не знаю! Если б им была дана Земная форма, по рогам и платью Я мог бы сволочь различить со знатью; Но дух -- известно, что такое дух!

Жизнь, сила, чувство, зренье, голос, слух -- И мысль -- без тела -- часто в видах разных; (Бесов вобще рисуют безобразных.) Но я не так всегда воображал

Врага святых и чистых побуждений. Мой юный ум, бывало, возмущал Могучий образ; меж иных видений, Как царь, немой и гордый, он сиял

Такой волшебно-сладкой красотою, Что было страшно... и душа тоскою Сжималася -- и этот дикий бред Преследовал мой разум много лет.

Но я, расставшись с прочими мечтами, И от него отделался -- стихами! Оружие отличное: врагам Кидаете в лицо вы эпиграммой...

Вам насолить захочется ль друзьям? Пустите в них поэмой или драмой! Но полно, к делу. Я сказал уж вам, Что в спальне той таился хитрый демон.

Невинным сном был тронут не совсем он. Не мудрено: кипела в нем не кровь, И понимал иначе он любовь; И речь его коварных искушений

Была полна: ведь он недаром гений! «Не знаешь ты, кто я -- но уж давно Читаю я в душе твоей; незримо, Неслышно говорю с тобою, -- но

Слова мои, как тень, проходят мимо Ребяческого сердца, -- и оно Дивится им спокойно и в молчанье, -- Пускай! Зачем тебе мое названье?

Ты с ужасом отвергнула б мою Безумную любовь -- но я люблю По-сво́ему... терпеть и ждать могу я, Не надо мне ни ласк, ни поцелуя.

«Когда ты спишь, о ангел мой земной, И шибко бьется девственною кровью Младая грудь под грезою ночной, Знай, это я, склонившись к изголовью,

Любуюся -- и говорю с тобой; И в тишине, наставник твой случайный, Чудесные рассказываю тайны... А много было взору моему

Доступно и понятно, потому Что узами земными я не связан, И вечностью и знанием наказан... «Тому назад еще немного лет

Я пролетал над сонною столицей. Кидала ночь свой странный полусвет, Румяный запад с новою денницей На севере сливались, как привет

Свидания с молением разлуки; Над городом таинственные звуки, Как грешных снов нескромные слова, Неясно раздавались -- и Нева,

Меж кораблей сверкая на просторе, Журча, с волной их уносила в море. «Задумчиво столбы дворцов немых По берегам теснилися, как тени,

И в пене вод гранитных крылец их Купалися широкие ступени; Минувших лет событий роковых Волна следы смывала роковые,

И улыбались звезды голубые, Глядя с высот на гордый прах земли, Как будто мир достоин их любви, Как будто им земля небес дороже...

И я тогда... я улыбнулся тоже. «И я кругом глубокий кинул взгляд И увидал с невольною отрадой Преступный сон под сению палат,

Корыстный труд пред тощею лампадой, И страшных тайн везде печальный ряд; Я стал ловить блуждающие звуки, Веселый смех и крик последней муки:

То ликовал иль мучился порок! В молитвах я подслушивал упрек, В бреду любви -- бесстыдное желанье; Везде -- обман, безумство иль страданье!

«Но близ Невы один старинный дом Казался полн священной тишиною. Всё важностью наследственною в нем И роскошью дышало вековою;

Украшен был он княжеским гербом; Из мрамора волнистого колонны Кругом теснились чинно, и балконы Чугунные воздушною семьей

Меж них гордились дивною резьбой; И окон ряд, всегда прозрачно-темных, Манил, пугая, взор очей нескромных. «Пора была, боярская пора!

Теснилась знать в роскошные покои -- Былая знать минувшего двора, Забытых дел померкшие герои! Музыкой тут гремели вечера,

В Неве дробился блеск высоких окон, Напудренный мелькал и вился локон; И часто ножка с красным каблучком Давала знак условный под столом;

И старики в звездах и бриллиантах Судили резко о тогдашних франтах. «Тот век прошел, и люди те прошли. Сменили их другие; род старинный

Перевелся; в готической пыли Портреты гордых бар, краса гостиной, Забытые, тускнели; поросли Дворы травой, и блеск сменив бывалый,

Сырая мгла и сумрак длинной залой Спокойно завладели... Тихий дом Казался пуст; но жил хозяин в нем, Старик худой и с виду величавый,

Озлобленный на новый век и нравы. «Он ростом был двенадцати вершков, С домашними был строг неумолимо; Всегда молчал; ходил до двух часов,

Обедал, спал... да иногда, томимый Бессонницей, собранье острых слов Перебирал или читал Вольтера. Как быть? Сильна к преданьям в людях вера!..

Имел он дочь четырнадцати лет; Но с ней видался редко; за обед Она являлась в фартучке, с мадамой; Сидела чинно и держалась прямо.

«Всегда одна, запугана отцом И англичанки строгостью небрежной, Она росла, как ландыш за стеклом Или скорей как бледный цвет подснежный.

Она была стройна, но с каждым днем С ее лица сбегали жизни краски, Задумчивей большие стали глазки; Покинув книжку скучную, она

Охотнее садилась у окна, И вдалеке мечты ее блуждали, Пока ее играть не посылали. «Тогда она сходила в длинный зал,

Но бегать в нем ей как-то страшно было; И как-то странно детский шаг звучал Между колонн; разрытою могилой Над юной жизнью воздух там дышал.

И в зеркалах являлися предметы Длиннее и бесцветнее, одеты Какой-то мертвой дымкою; и вдруг Неясный шорох слышался вокруг:

То загремит, то снова тише, тише... (То были тени предков -- или мыши!) «И что ж? -- она привыкла толковать По-сво́ему развалин говор странный,

И стала мысль горячая летать Над бледною головкой и туманный, Воздушный рой видений навевать. Я с ней не разлучался. Детский лепет

Подслушивать, невинной груди трепет Следить, ее дыханием с немой, Мучительной и жадною тоской, Как жизнью, упиваться... это было

Смешно! -- но мне так ново и так мило! «Влюбился я. И точно хороша Была не в шутку маленькая Нина. Нет, никогда свинец карандаша

Рафа́эля, иль кисти Перуджина Не начертали, пламенем дыша, Подобный профиль. Все ее движенья Особого казались выраженья

Исполнены. Но с самых детских дней Ее глаза не изменяли ей, Тая равно надежду, радость, горе; И было темно в них, как в синем море.

«Я понял, что душа ее была Из тех, которым рано всё понятно. Для мук и счастья, для добра и зла В них пищи много; -- только невозвратно

Они идут, куда их повела Случайность, без раскаянья, упреков И жалобы. Им в жизни нет уроков; Их чувствам повторяться не дано...

Такие души я любил давно Отыскивать по свету на свободе: Я сам ведь был немножко в этом роде! «Ее смущали странные мечты.

Порой она среди пустого зала Сиянье, роскошь, музыку, цветы, Толпу гостей и шум воображала; Кипела кровь от душной тесноты;

На платьице чудесные узоры Виднелись ей, -- и вот гремели шпоры, К ней кавалер незримый подходил И в мнимый вальс с собою уносил;

И вот она кружилась в вихре бала И утомясь на кресло упадала... «И тут она, склонив лукавый взор И выставив едва приметно ножку,

Двусмысленный и темный разговор С ним завести старалась понемножку; Сначала был он весел и остёр, А иногда и чересчур небрежен;

Но под конец зато как мил и нежен! Что делать ей? -- притворно-строгий взгляд Его, как гром, отталкивал назад, А сердце билось в ней так шибко, шибко,

И по устам змеилася улыбка. «Пред зеркалом, бывало, целый час То волосы пригладит, то красивый Цветок пришпилит к ним; движенью глаз,

Головке наклоненной вид ленивый Придав, стоит... и учится; не раз Хотелось мне совет ей дать лукавый; Но ум ее и сметливый и здравый

Отгадывал всё мигом сам собой; Так годы шли безмолвной чередой; И вот настал тот возраст, о котором Так полны ваши книги всяким вздором.

«То был великий день: семнадцать лет! Всё, что досель таилось за решеткой, Теперь надменно явится на свет! Старик-отец послал за старой теткой,

И съехались родные на совет. Их затруднял удачный выбор бала. Что? будет двор иль нет? -- Иных пугала Застенчивость дикарки молодой;

Но очень тонко замечал другой, Что это вид ей даст оригинальный; Потом наряд осматривали бальный. «Но вот настал и вечер роковой.

Она с утра была, как в лихорадке; Поплакала немножко, золотой Браслет сломала, в суетах перчатки Разорвала... со страхом и тоской

Она в карету села и дорогой Была полна мучительной тревогой; И выходя споткнулась на крыльце. И с бледностью печальной на лице

Вступила в залу... Странный шопот встретил Ее явленье: свет ее заметил. «Кипел, сиял уж в полном блеске бал. Тут было всё, что называют светом...

Не я ему названье это дал, Хоть смысл глубокий есть в названьи этом. Своих друзей я тут бы не узнал; Улыбки, лица лгали так искусно,

Что даже мне чуть-чуть не стало грустно. Прислушаться хотел я -- но едва Ловил мой слух летучие слова, Отрывки безыменных чувств и мнений --

Эпиграфы неведомых творений!.. .......................................