Джюлио

Осенний день тихонько угасал На высоте гранитных шведских скал. Туман облек поверхности озер, Так что едва заметить мог бы взор

Бегущий белый парус рыбака. Я выходил тогда из рудника, Где золото, земных трудов предмет, Там люди достают уж много лет;

Здесь обратились страсти все в одну, И вечный стук тревожит тишину; Между столпов гранитных и аркад Блестит огонь трепещущих лампад,

Как мысль в уме, подавленном тоской, Кидая свет бессильный и пустой!.. Но если очи, в бесприветной мгле Угасшие, морщины на челе,

Но если бледный вялый цвет ланит И равнодушный молчаливый вид, Но если вздох, потерянный в тиши, Являют грусть глубокую души, --

О! не завидуйте судьбе такой. Печальна жизнь в могиле золотой. Поверьте мне, немногие из них Могли собрать плоды трудов своих.

Не нахожу достаточных речей, Чтоб описать восторг души моей, Когда я вновь взглянул на небеса, И освежила голову роса.

Тянулись цепью острые скалы Передо мной; пустынные орлы Носилися, крича средь высоты. Я зрел вдали кудрявые кусты

У озера спокойных берегов И стебли черные сухих дубов. От рудника вился желтея путь... Как я желал скорей в себя вдохнуть

Прохладный воздух, вольный, как народ Тех гор, куда сей узкий путь ведет. Вожатому подарок я вручил, Но, признаюсь, меня он удивил,

Когда не принял денег. Я не мог Понять, зачем, и снова в кошелек Не смел их положить... Его черты (Развалины минувшей красоты,

Хоть не являли старости оне), Казалося, знакомы были мне. И подойдя, взяв за руку меня: «Напрасно б, -- он сказал, -- скрывался я!

Так, Джюлио пред вами, но не тот, Кто по струям венецианских вод В украшенной гондоле пролетал. Я жил, я жил и много испытал;

Не для корысти я в стране чужой: Могилы тьма сходна с моей душой, В которой страсти, лета и мечты Изрыли бездну вечной пустоты...

Но я молю вас только об одном, Молю: возьмите этот свиток. В нем, В нем мир всю жизнь души моей найдет -- И, может быть, он вас остережет!»

Тут скрылся быстро пасмурный чудак, И посмеялся я над ним; бедняк, Я полагал, рассудок потеряв, Не потерял еще свой пылкий нрав;

Но, пробегая свиток (видит бог), Я много слез остановить не мог. Есть край: его Италией зовут; Как божьи птицы, мнится, там живут

Покойно, вольно и беспечно. И прошлец, Германии иль Англии жилец, Дивится часто счастию людей, Скрывающих улыбкою очей

Безумный пыл и тайный яд страстей. Вам, жителям холодной стороны, Не перенять сей ложной тишины, Хотя ни месть, ни ревность, ни любовь

Не могут в вас зажечь так сильно кровь, Как в том, кто близ Неаполя рожден: Для крайностей ваш дух не сотворен!. Спокойны вы!.. на ваш унылый край

Навек я променял сей южный рай, Где тополи, обвитые лозой, Хотят шатер достигнуть голубой, Где любят моря синие валы

Баюкать тень береговой скалы... Вблизи Неаполя мой пышный дом Белеется на берегу морском, И вкруг него веселые сады;

Мосты, фонтаны, бюсты и пруды Я не могу на память перечесть; И там у вод, в лимонной роще, есть Беседка; всех других она милей,

Однако вспомнить я боюсь об ней. Она душистым запахом полна, Уединенна и всегда темна. Ах! здесь любовь моя погребена;

Здесь крест, нагнутый временем, торчит Над холмиком, где Лоры труп сокрыт. При верной помощи теней ночных, Бывало, мы, укрывшись от родных,

Туманною озарены луной, Спешили с ней туда рука с рукой; И Лора, лютню взяв, певала мне... Ее плечо горело как в огне,

Когда к нему я голову склонял И пойманные кудри целовал... Как гордо волновалась грудь твоя, Коль очи в очи томно устремя,

Твой Джюлио слова любви твердил; Лукаво милый пальчик мне грозил, Когда я, у твоих склоняясь ног, Восторг в душе остановить не мог...

Случалось, после я любил сильней, Чем в этот раз; но жалость лишь о сей Любви живет, горит в груди моей. Она прошла, таков судьбы закон,

Неумолим и непреклонен он, Хотя щадит луны любезной свет, Как памятник всего, чего уж нет. О, тень священная! простишь ли ты

Тому, кто обманул твои мечты, Кто обольстил невинную тебя И навсегда оставил не скорбя? Я страсть твою употребил во зло,

Но ты взгляни на бледное чело, Которое изрыли не труды, -- На нем раскаянья и мук следы; Взгляни на степь, куда я убежал,

На снежные вершины шведских скал, На эту бездну смрадной темноты, Где носятся, как дым, твои черты, На ложе, где с рыданием, с тоской

Кляну себя с минуты роковой... И сжалься, сжалься, сжалься надо мной!.. ......................................... ......................................... Когда мы женщину обманем, тайный страх Живет для нас в младых ее очах;

Как в зеркале, вину во взоре том Мы различив, укор себе прочтем. Вот отчего, оставя отчий дом, Я поспешил, бессмысленный, бежать,

Чтоб где-нибудь рассеянье сыскать! Но с Лорой я проститься захотел. Я объявил, что мне в чужой предел Отправиться на много должно лет,

Чтоб осмотреть великий божий свет. «Зачем тебе! -- воскликнула она, -- Что даст тебе чужая сторона, Когда ты здесь не хочешь быть счастлив?..

Подумай, Джюлио!» тут, взор склонив, Она меня рукою обняла, -- «Ах, я почти уверена была, Что не откажешь в просьбе мне одной:

Не покидай меня, возьми с собой, Не преступи вторично свой обет... Теперь... ты должен знать!..» «Нет, Лора, нет! -- Воскликнул я, -- оставь меня, забудь;

Привязанность былую не вдохнуть В холодную к тебе отныне грудь; Как странники на небе, облака Свободно сердце и любовь легка».

И, побледнев как будто бы сквозь сна, В ответ сказала тихо мне она: «Итак, прости навек, любезный мой; Жестокий друг, обманщик дорогой;

Когда бы знал, что оставляешь ты... Однако, прочь, безумные мечты, Надежда! сердце это не смущай... Ты более не мой... прощай!.. прощай!..

Желаю, чтоб тебя в чужой стране Не мучила бы память обо мне...» То был глубокий вещий скорби глас. Так мы расстались. Кто жалчей из нас,

Пускай в своем уме рассудит тот, Кто некогда сии листы прочтет. Зачем цену утраты на земле Мы познаем, когда уж в вечной мгле

Сокровище потонет, и никак Нельзя разгнать его покрывший мрак? Любовь младых, прелестных женских глаз, По редкости, сокровище для нас

(Так мало дев, умеющих любить); Мы день и ночь должны его хранить; И, горе! если скроется оно: Навек блаженства сердце лишено.

Мы только раз один в кругу земном Горим взаимной нежности огнем. Пять целых лет провел в Париже я. Шалил, именье с временем губя;

Первоначальной страсти жар святой Я называл младенческой мечтой. Дорога славы, заманив мой взор, Наскучила мне. Совести укор

Убить любовью новой захотев, Я стал искать беседы юных дев; Когда же охладел к ним наконец, Представила мне дружба свой венец;

Повеселив меня немного дней, Распался он на голове моей... Я стал бродить печален и один; Меня уверили, что это сплин;

Когда же надоели доктора, Я хладнокровно их согнал с двора. Душа моя была пуста, жестка. Я походил тогда на бедняка:

Надеясь клад найти, глубокий ров Он ископал среди своих садов, Испортить не страшась гряды цветов, Рыл, рыл -- вдруг что-то застучало -- он

Вздрогнул... предмет трудов его найден -- Приблизился... торопится... глядит: Что ж ? -- перед ним гнилой скелет лежит! «Заботы вьются в сумраке ночей

Вкруг ложа мягкого, златых кистей; У изголовья совесть-скорпион От вежд засохших гонит сладкий сон; Как ветр преследует по небу вдаль

Оторванные тучки, так печаль, В одну и ту же с нами сев ладью, Не отстает ни в куще, ни в бою»; Так римский говорит поэт-мудрец.

Ах! это испытал я наконец, Отправившись, не зная сам куда, И с Сеною простившись навсегда!.. Ни диких гор Швейцарии снега,

Ни Рейна вдохновенные брега, Ничем мне ум наполнить не могли, И сердцу ничего не принесли. ................................ ................................ Венеция! о, как прекрасна ты,

Когда, как звезды спавши с высоты, Огни по влажным улицам твоим Скользят; и с блеском синим, золотым, То затрепещут и погаснут вдруг,

То вновь зажгутся; там далекий звук, Как благодарность в злой душе, порой Раздастся и умрет во тьме ночной: То песнь красавицы, с ней друг ея;

Они поют, и мчится их ладья. Народ, теснясь на берегу, кипит. Оттуда любопытный взор следит Какой-нибудь красивый павильон,

Который бегло в волнах отражен. Разнообразный плеск и весел шум Приводят много чувств и много дум; И много чудных случаев рождал

Ничем ненарушимый карнавал. Я прихожу в гремящий маскерад, Нарядов блеск там ослепляет взгляд; Здесь не узнает муж жены своей.

Какой-нибудь лукавый чичисбей, Под маской, близ него проходит с ней; И муж готов божиться, что жена Лежит в дому отчаянно больна...

Но если всё проник ревнивый взор -- Тотчас кинжал решит недолгий спор; Хотя ненужно пролитая кровь Уж не воротит женскую любовь!..

Так мысля, в зале тихо я блуждал И разных лиц движенья наблюдал; Но, как пустые грезы снов пустых, Чтоб рассказать, я не запомню их.

И вижу маску: мне грозит она. Огонь паров застольного вина Смутил мой ум, волнуя кровь мою. Я домино окутался, встаю,

Открыл лицо, за тайным чудаком Стремлюсь и покидаю шумный дом. Быстрее ног преследуют его Мои глаза, не помня ничего;

Вослед за ним, хотя и не хотел, На лестницу крутую я взлетел!.. Огромные покои предо мной, Отделаны с искусственной красой;

Сияли свечи яркие в углах, И живопись дышала на стенах. Ни блеск, ни сладкий аромат цветов Желаньем ускоряемых шагов

Остановить в то время не могли: Они меня с предчувствием несли Туда, где, на диване опустясь, Мой незнакомец, бегом утомясь,

Сидел; уже я близко у дверей -- Вдруг -- (изумление души моей Чьи краски на земле изобразят?) С него упал обманчивый наряд --

И женщина единственной красы Стояла близ меня. Ее власы Катились на волнуемую грудь С восточной негой... я не смел дохнуть,

Покуда взор, весь слитый из огня, На землю томно не упал с меня. Ах! он стрелой во глубь мою проник! Не выразил бы чувств моих в сей миг

Ни ангельский, ни демонский язык!.. Средь гор кавказских есть, слыхал я, грот, Откуда Терек молодой течет, О скалы неприступные дробясь;

С Казбека в пропасть иногда скатясь, Отверстие лавина завалит, Как мертвый, он на время замолчит... Но лишь враждебный снег промоет он,

Быстрей его не будет Аквилон; Беги сайгак от берега в тот час И жаждущий табун -- умчит он вас, Сей ток, покрытый пеною густой,

Свободный, как чеченец удалой. Так и любовь, покрыта скуки льдом, Прорвется и мучительным огнем Должна свою разрушить колыбель,

Достигнет или не достигнет цель!.. И беден тот, кому судьбина, дав И влюбчивый и своевольный нрав, Позволила узнать подробно мир,

Где человек всегда гоним и сир, Где жизнь -- измен взаимных вечный ряд, Где память о добре и зле -- всё яд, И где они, покорствуя страстям,

Приносят только сожаленье нам! Я был любим, сам страстию пылал И много дней Мелиной обладал, Летучих наслаждений властелин.

Из этих дён я не забыл один: Златило утро дальний небосклон, И запах роз с брегов был разнесен Далеко в море; свежая волна,

Играющим лучом пробуждена, Отзывы песни рыбаков несла... В ладье при верной помощи весла Неслися мы с Мелиною сам-друг,

Внимая сладкий и небрежный звук; За нами в блеске утренних лучей Венеция, как пышный мавзолей Среди песков Египта золотых,

Из волн поднявшись, озирала их. В восторге я твердил любви слова Подруге пламенной; моя глава, Когда я спорить уставал с водой,

В колена ей склонялася порой. Я счастлив был; неведомый никем, Казалось, я покоен был совсем, И в первый раз лишь мог о том забыть,

О чем грустил, не зная возвратить. Но дьявол, сокрушитель благ земных, Блаженство нам дарит на краткий миг, Чтобы удар судьбы сразил сильней;

Чтобы с жестокой тягостью своей Несчастье унесло от жадных глаз Всё, что ему еще завидно в нас. Однажды (ночь на город уж легла.

Луна как в дыме без лучей плыла Между сырых туманов; ветр ночной, Багровый запад с тусклою луной -- Всё предвещало бури; но во мне

Уснули, мнилось, навсегда оне) Я ехал к милой; радость и любовь Мою младую волновали кровь; Я был любим Мелиной, был богат,

Всё вкруг мне веселило слух и взгляд: Роптанье струй, мельканье челноков, Сквозь окна освещение домов, И баркаролла мирных рыбаков.

К красавице взошел я; целый дом Был пуст и тих, как завоеван сном; Вот -- проникаю в комнаты -- и вдруг Я роковой вблизи услышал звук,

Звук поцелуя... праведный творец, Зачем в сей миг мне не послал конец? Зачем, затрепетав как средь огня, Не выскочило сердце из меня?

Зачем, окаменевший, я опять Движенье жизни должен был принять?.. Бегу, стремлюсь, трещит -- и настежь дверь!.. Кидаюся как разъяренный зверь

В ту комнату, и быстрый шум шагов Мой слух мгновенно поразил -- без слов, Схватив свечу, я в темный коридор, Где, ревностью пылая, встретил взор

Скользящую как некий дух ночной По стенам тень. Дрожащею рукой Схватив кинжал, машу перед собой! И вот настиг; в минуту удержу --

Рука... рука... хочу схватить -- гляжу: Недвижная, как мертвая, бледна, Мне преграждает дерзкий путь она! Подъемлю злобно очи... страшный вид!..

Качая головой, призрак стоит. Кого ж я в нем встревоженный узнал? Мою обманутую Лору!.. / ...Я упал! Печален степи вид, где без препон

Скитается летучий Аквилон И где кругом, как зорко ни смотри, Встречаете березы две иль три, Которые под синеватой мглой

Чернеют вечером в дали пустой: Так жизнь скучна, когда боренья нет; В ней мало дел мы можем в цвете лет, В минувшее проникнув, различить,

Она души не будет веселить: Но жребий я узнал совсем иной; Убит я не был раннею тоской... Страстей огонь, неизлечимый яд,

Еще теперь в душе моей кипят... И их следы узнал я в этот раз. В беспамятстве, не открывая глаз, Лежал я долго; кто принес меня

Домой, не мог узнать я. День от дня Рассудок мой свежей и тверже был; Как вновь меня внезапно посетил Томительный и пламенный недуг.

Я был при смерти. Ни единый друг Не приходил проведать о больном... Как часто в душном сумраке ночном Со страхом пробегал я жизнь мою,

Готовяся предстать пред судию; Как часто, мучим жаждой огневой, Я утолить ее не мог водой, Задохшейся и теплой и гнилой;

Как часто хлеб перед лишенным сил Черствел, хотя еще не тронут был; И скольких слез, стараясь мужем быть, Я должен был всю горечь проглотить!..

И долго я томился. Наконец, Родных полей блуждающий беглец, Я возвратился к ним. / В большом саду Однажды я задумавшись иду,

И вдруг пред мной беседка. Узнаю Зеленый свод, где я сказал: «люблю» Невинной Лоре (я еще об ней Не спрашивал соседственных людей),

Но страх пустой мой ум преодолел. Вхожу, и что ж бродящий взгляд узрел? -- Могилу! -- свежий, летний ветерок Порою нес увялый к ней листок,

И незабудками испещрена Дышала сыростью и мглой она. Не ужасом, но пасмурной тоской Я был подавлен в миг сей роковой!

Презренье, гордость в этой тишине Старались жалость победить во мне. Так вот что я любил!.. так вот о ком Я столько дум питал в уме моем!..

И стоило ль любить и покидать, Чтобы странам чужим нести казать Испорченное сердце (плод страстей), В чем недостатка нет между людей ?..

Так вот что я любил! клянусь, мой бог, Ты лучшую ей участь дать не мог; Пресечь должна кончина бытие: Чем раньше, тем и лучше для нее!

И блещут, дева, незабудки над тобой, Хотя забвенья стали пеленой; Сплела из них земля тебе венец... Их вырастили матерь и отец,

На дерн роняя слезы каждый день, Пока туманная ложася тень С холодной сладкою росой ночей, Не освежала старых их очей... ..................................

И я умру! -- но только ветр степей Восплачет над могилою моей!.. Преодолеть стараясь дум борьбу, Так я предчувствовал свою судьбу... ....................................... .......................................

И я оставил прихотливый свет, В котором для меня веселья нет И где раскаянье бежит от нас, Покуда юность не оставит глаз.

Но я был стар, я многое свершил! Поверьте: не одно лишенье сил, Последствие толпой протекших дней, Браздит чело и гасит жизнь очей!..

Я потому с досадой их кидал На мир, что сам себя в нем презирал! Я мнил: в моем лице легко прочесть, Что в сей груди такое чувство есть.

Я горд был, и не снес бы, как позор, Пытающий, нескромный, хитрый взор. Как мог бы я за чашей хохотать И яркий дар похмелья выпивать,

Когда всечасно мстительный металл В больного сердца струны ударял? Они меня будили в тьме ночной, Когда и ум, как взгляд, подернут мглой,

Чтобы нагнать еще ужасней сон; Не уходил с зарей багровой он. Чем боле улыбалось счастье мне, Тем больше я терзался в глубине,

Я счастие, казалося, привлек, Когда его навеки отнял рок, Когда любил в огне мучений злых Я женщин мертвых более живых.

Есть сумерки души во цвете лет, Меж радостью и горем полусвет; Жмет сердце безотчетная тоска; Жизнь ненавистна, но и смерть тяжка.

Чтобы спастись от этой пустоты, Воспоминаньем иль игрой мечты, Умножь одну или другую ты. Последнее мне было легче! я

Опять бежал в далекие края; И здесь, в сей бездне, в северных горах, Зароют мой изгнаннический прах. Без имени в земле он должен гнить,

Чтоб никого не мог остановить. Так я живу. Подземный мрак и хлад, Однообразный стук, огни лампад Мне нравятся. Товарищей толпу

Презреннее себя всегда я чту, И самолюбье веселит мой нрав: Так рад кривой, слепого увидав! .................................. .................................. И я люблю, когда немая грусть

Меня кольнет, на воздух выйти. Пусть, Пусть укорит меня обширный свод, За коим в славе восседает тот, Кто был и есть и вечно не прейдет;

Задумавшись, нередко я сижу Над дикою стремниной и гляжу В туманные поля передо мной, Отдохшие под свежею росой. ..............................

Тогда как я воскликнешь к небесам, Ломая руки: дайте прежним дням Воскреснуть! но ничто их не найдет, И молодость вторично не придет!..

Ах! много чувств и мрачных и живых Открыть хотел бы Джюлио. Но их Пускай обнимет ночь, как и меня!.. Уже в лампаде нет почти огня,

Страница кончена -- и (хоть чудна) С ней повесть жизни, прежде чем она...