В осеннем сне то слово прозвучало: «Луна взошла, а донны Анны нет!» Сулишь ты мне конец или начало, Далекий и таинственный привет?
Я долго ждал, я ждал так много лет, Чтоб предо мной мелькнула беглой тенью, Как на воде, меж веток бледный свет, Как отзвук заблудившемуся пенью, --
И предан вновь любви и странному волненью. Заплаканна, прекрасна и желанна, Я думал, сквозь трепещущий туман, Что встретится со мною донна Анна,
Которой уж не снится дон Жуан. Разрушен небом дерзостный обман, Рассеян дым, пронзительный и серный, И командору мир навеки дан...
Лишь вы поводите глазами серны, А я у ваших ног, изменчивый и верный. Как призрачно те сны осуществились! И осень русская, почти зима,
И небо белое... Вы появились Верхом (стоят по-прежнему дома). О, донна Анна, ты бледна сама, Не только я от этой встречи бледен.
На длинном платье странно бахрома Запомнилась... Как наш рассудок беден! А в сердце голос пел, так ярок и победен. О, сердце, может, лучше не мечтать бы!
Испания и Моцарт -- «Фигаро»! Безумный день великолепной свадьбы, Огни горят зажженные пестро. Мне арлекина острое перо
Судьба, смеясь, сама в тот день вручила И наново раскинула Таро. Какая-то таинственная сила Меня тогда вела, любила и учила.
Ведь сам я создал негров и испанцев, Для вас разлил волшебство звездных сфер, Для ваших огненных и быстрых танцев Синеет роскошь гроздьевых шпалер.
Моих... моих! напрасно кавалер Вам руку жмет, но вы глядите странно. Я узнаю по томности манер: Я -- Фигаро, а вы... вы -- донна Анна.
Нет, дон Жуана нет, и не придет Сузанна! Скорей, скорей! какой румяный холод! Как звонко купола в Кремле горят! Кто так любил, как я, и кто был молод,
Тот может вспомнить и Охотный ряд. Какой-то русский, тепло-сонный яд Роднит меня с душою старовера. Вот коридор, лампадка... где-то спят...
Целуют... вздох... угар клубится серо... За занавеской там... она -- моя Венера. Вы беглая... наутро вы бежали (Господь, Господь, Тебе ее не жаль?),
Так жалостно лицо свое прижали К решетке итальянской, глядя вдаль. Одна слеза, как тяжкая печаль, Тяжелая, свинцово с век скатилась.
Была ль заря на небе, не была ль, Не знала ты и не оборотилась... Душой и взором ты в Успенский храм стремилась. И черный плат так плотно сжал те плечи,
Так неподвижно взор свой возвела На Благовещенья святые свечи, Как будто двинуться ты не могла. И золотая, кованая мгла
Тебя взяла, благая, в обрамленье. Твоих ресниц тяжелая игла Легла туда в умильном удивленьи. И трое скованы в мерцающем томленьи.
Еще обрызгана златистой пылью (О солнце зимнее, играй, играй!), Пришла ко мне, и сказка стала былью, И растворил врата мне русский рай.
Благословен родимый, снежный край И розаны на чайнике пузатом! Дыши во сне и сладко умирай! Пусть млеет в теле милом каждый атом!
И ты в тот русский рай была моим вожатым. А помнишь час? мы оба замолчали. Твой взор смеялся, темен и широк: «Не надо, друг, не вспоминай печали!»
Рукой меня толкнула нежно в бок. Над нами реял нежный голубок, Два сердца нес, сердца те -- две лампадки. И свет из них так тепел и глубок,
И дни под ними -- медленны и сладки, -- И понял я намек пленительной загадки. В моем краю вы все-таки чужая, И всё ж нельзя России быть родней,
Я думаю, что даже уезжая На родину, вы вспомните о ней. В страну грядущих непочатых дней Несете вы культуру, что от века
Божественна, и слаще, и вольней Я вижу будущего человека. О, донна Анна, о, моя Венера, Запечатлею ли твой странный лик?
Какой закон ему, какая мера? Он пламенен, таинствен и велик. Изобразить ли лебединый клик? Стою перед тобой, сложивши руки,
Как руки нищих набожных калик. Я -- не певец, -- твои я слышу звуки. В них всё: и ад, и рай, и снег, и страсть, и муки.
Cookies on Poetry Cove