Врезанные в песок заливы --
кривы
и плоски;
С неба ускакала закатная конница,
ивы,
березки --
тощи.
Бежит, бежит, бежит
девочка вдоль рощи:
то наклонится,
то выгнется,
словно мяч бросая;
треплется голубая
ленточка, дрожит,
а сама босая.
Глаза -- птичьи,
на висках кисточкой румянец...
Померанец
желтеет в осеннем величьи...
Скоро ночь-схимница
махнет манатьей на море,
совсем не античной.
Дело не в мраморе,
не в трубе зычной,
во вдовьей пазухе,
материнской утробе,
теплой могиле.
Просили
обе:
внучка и бабушка
(она -- добрая, старая, всё знает)
зорьке ясной подождать,
до лесочка добежать,
но курочка-рябушка
улетела,
в лугах потемнело...
«Домой!» --
кричат за рекой.
Девочка всё бежит, бежит,
глупая.
Пробежала полсотни лет,
а конца нет. Сердце еле бьется.
Наверху в темноте поется
сладко-пленительно,
утешительно:
-- Тирли, тирлинда! я -- Психея.
Тирли-то-то, тирли-то-то.
Я пестрых крыльев не имею,
Но не поймал меня никто!
Тирли-то-то!
Полно бегать, мышонок мой!
Из-за реки уж кричат: «Домой!»