В то же время вассал молодой у первой ступеньки, Перьями шляпы помоста касаясь, читал поздравленье. Много романов прочел он для этой торжественной речи, Много ночей он слагал кудрявое слово. Франциска
Сравнивал он с царем Требизонтским, Марию -- С славной волшебницей Индий, которая в сказке С неба земель Требизонтских и ночи и тучи изгнала... «В это мгновенье, -- вассал продолжал, -- мне рыцарство в тягость:
Лучше желал бы я быть трубадуром бедным и темным, С песней в устах, с гитарой в руках, на струнах Орфея Славу Франциска, сиянье Марии до царства Плутона В лодке Харона я бы довез... Самой Прозерпине
Я бы об вас рассказал, светила великого царства...» Риццио, гордо пылающим взором окинув собранье, Не дал заученной речи окончить! Возле вассала Он преклоняет у той же первой ступеньки колено
Благоговейно и начал звонкую строить гитару... Все изумились: дамы привстали, меж рыцарей ропот, Герцог де Гиз покраснел от досады, но, свадебный праздник Новой тревогой смутить опасаясь, сказал громогласно:
«Риццио, славный певец итальянский, желает поздравить Юных супругов, властителей наших, свадебной песнью. Графы, бароны и рыцари, отдых венчанным супругам Нужен в тяжелом обряде, и мы допустили Давида
Долг свой теперь же исполнить прежде других трубадуров!..» Герцог поправил, хотя и неловко, дерзость Давида, Все успокоились, ропот затих, а Риццио начал: Рыцарь! Неправедно пышное слово, --
Холодно дышит в нем вялый расчет; Песни вчерашней, чужой и готовой, Рыцарь, прости! трубадур не поет. Он поклоняется солнцу с зарею,
Вечером песнью встречает луну, Свежею песнью, невинной, живою. . . Слово и звуки подвластны ему, Шелест дубравы, и бури, и громы,
Каждая дума, и каждый предмет Сердцу певца от рожденья знакомы, Он их легко и понятно поет. Всё повинуется чудному дару,
Всё отражается в ярких стихах... Взглянет -- и строит поспешно гитару... Рифмы кипят в воспаленных устах. И у престола певец не смутится. . .
Пышность -- родная богатым мечтам, -- Великолепье в стихах отразится, Роскошь даст роскошь нарядным словам! Но у престола... // И струны, и голос певца задрожали,
Тихо он стал продолжать, выжимая каждое слово. .. Каждое слово, казалось, дорого стоит Давиду. Много слов не мог досказать, во многих аккордах ошибся. .. Но у престола, где в царской порфире
Ангел в небесной красе восседит... Струны порвутся на трепетной лире. .. Сердце не петь, а молиться велит. .. Все друг на друга взглянули, Риццио бросил гитару,
Встал, на Марию глаза устремил и в странном восторге Будто безумный стал говорить, и слезы – ручьями... Звуки ложны; выраженья Слабы, вялы, неверны;
Словно крылья вдохновенья Молнией опалены! Сердце будто небом дышит, Смысл потерян слов земных,
И душа цепей своих, Вдохновенная, не слышит… Перед ангелом -- во прах! Небо у меня в очах. . .
Землю я возненавидел, Потому что небо видел!.. И с слезами на очах, И с молитвой на устах
Я паду пред чудной девой, Пред небесной королевой, Перед ангелом -- во прах! Странное дело! Хвалить королеву грехом не считалось'
Каждый, кто мог сочетать две рифмы, славил Марию. Многим герцог де Гиз платил за стихи и за речи, Сам на свой счет их печатал в Париже, Бордо и Лионе, В пользу вдов и сирот продавал их на рынках. Нередко
За сто стихов приглашал и в Лувр мещанина с предместья, Медом дворцовым потчевал кравчий; великий конюший С царской конюшни коня присылал мещанину в подарок. Видно, за лесть награждали тогда, а за правду казнили.
Риццио искренно пел: он ангела видел в Марии. Хладный, без чувств он повергся к ногам королевы; Мария Вдруг побледнела и бросилась к герцогу; герцог сурово Стражу призвал, указал на певца, и стража поспешно
С царских очей унесла бездушное тело Давида.
Cookies on Poetry Cove