Безумная

Когда дорогою большою Проезжий встретится со мною И колокольчик прозвенит, Всегда в мое воображенье

Он бросит тайное смущенье И как-то сердце мне стеснит. Напоминают эти звуки Обман надежд, печаль разлуки:

Быть может, страждущую мать Любимый сын спешит обнять -- Увы! застанет ли родную? Платя, быть может, чести дань,

Жену покинув молодую, Влюбленный муж летит на брань; Сомненье дух его волнует -- Кто любит страстно, тот ревнует.

Так, углублен, в моих мечтах, Под буркой я лежал в санях; И, снег копытами взвевая, Неслася тройка удалая,

И мой ямщик унывно пел, И колокольчик мой звенел. Уж ночь морозная настала; Ямщик коней легонько гнал,

И подрезь по снегу визжала, А я под песнею дремал. Вдруг бег коней остановился, Открылся взор усталый мой, --

Гляжу: стоим; ямщик крестился: Зажглося небо надо мной, Горит кровавою зарей; Волнуясь, север пламенеет,

То весь багровый, то бледнеет, И море зыбкого огня Готово хлынуть на меня. Холодным блеском рдяной ночи

Невольно ужаснулись очи; Клубясь в сверкающих волнах, Столбы багряные явились, То расходились, то сходились,

Сливались, таяли в лучах Иль, рассыпаяся, дымились; И зарево с высот небес Сиянье странное бросало

На снежный дол, на ближний лес; Оно таинственно мерцало; Пушистый иней вкруг ветвей Берез высоких, сосн косматых

Трепещет в искрах красноватых; И снежные ковры полей Где пожелтели, где алеют; Везде дрожащий, чудный свет,

Какого днем и ночью нет. Светло и страшно -- лишь темнеют, Со всех сторон омрачены, Лесных оврагов глубины.

И в поле только раздается Звон колокольчика порой, И тихо из лесу несется Волков голодных дальный вой.

Природа-мать! как ты прекрасна! О, как всегда, везде, во всем Мила, прелестна иль ужасна! Ты явно дышишь божеством!

В красе ли солнце засияет И светлый мир животворит; Из туч ли молния сверкает, Гроза ревет и гром гремит;

Иль ночь нетленными звездами Усеет небо, как цветами, И томно нежится луна; Морская ли кипит волна;

Журчит ли тихо ток сребристый; Иль Этна бросит сноп огнистый И вихрит пламень к облакам -- Всё тайну знаменует нам:

Что лишь одно всему душою, Что правит мира красотою, Равно как ужасом тревог, Морями, небом и землею --

Любовь, премудрость, сила -- Бог! И кони борзые пугливо Храпят, как будто чуя диво. Ямщик молчал, смотрел кругом

И молвил мне: «Не пред добром! Верна примета, не обманет: Нам черный год, беда нагрянет; Столбы -- к войне, а пламя -- мор;

Того гляди, опять набор!» Напрасно, гнав его сомненье, Я толковал ему явленье; Не понял он -- как мерзлый пар

Среди снегов родит пожар. Едва везти меня решился, Он вожжи взял, перекрестился, Лениво сел, махнул кнутом

И повторил: «Не пред добром!» И молча он большой дорогой Меня везет. -- Невдалеке Лежит усадьба на реке.

Вкруг деревянной и убогой Столетней церкви, меж кустов, Ряды являются гробов. Из кольев с ельником ограда

Уж их теснит. Ветха, бедна, Часовня при пути видна; В ней тускло светится лампада. Вблизи костер, дымяся, тлел;

Быть может, путников он грел. Но кто, как тень, как привиденье, Как полуночное явленье, Могил таинственный жилец,

На срок отпущенный мертвец, -- Кто там мелькает предо мною? Освещена ночной зарею, Зачем, свою покинув сень,

Идет ко мне младая тень?.. Не тень была то гробовая -- Была страдалица младая. Она догнать меня спешит;

Она рукой к себе манит; За нами вопль ее несется; Мой дух смущен, и сердце бьется. Я удержал моих коней;

Я сам бегу навстречу к ней. Но, к нам она летя стрелою, Вдруг неподвижною, немою Остановилась; тяжкий стон

Возник -- и смолк: «Опять не он!» И вне себя она стояла, Бледна -- как майская луна; И беглый взор кругом бросала,

Тревожной думе предана; Какой-то грустью безнадежной Она дышала; сарафан И мех, накинутый небрежно,

Скрывали грубо легкий стан; По белому челу бежали Струи разметанных кудрей И тмили чудный блеск очей,

И взору дикость придавали; Слова немели на устах, И грудь вздымалась, трепетала; Но вдруг прошел мятежный страх-

И, как в бреду, она сказала: «Зачем ты, путник, здесь со мной? Скачи к нему! Когда ж он будет Опять ко мне? иль мне живой

В могилу лечь? иль он забудет И темный лес, и час ночной, И этот перстень золотой?» Я понял всё. У исступленной

Я руку взял, и вместе с ней К часовне, тускло озаренной, Пошел, не находя речей. Мы сели на могильный камень;

Теплей я бедную одел; Костра оставленного пламень, Сверкая, нас обоих грел. И всё, что взоры ни встречали,

Вливало в душу мрак печали: Она, крушимая тоской, В безумии любви земной, И сельский храм, с его гробами,

И блеск, мерцающий над нами, И тайной дышащая ночь, Примет народных впечатленья -- Смущало всё; и дум волненья

Был я не в силах превозмочь; А между тем она сидела Печально-сумрачна, бледна; Невнятно, тихо что-то пела;

И, смутных призраков полна, То робко бросит взор унылый На снежные вкруг нас могилы, Начнет молиться и вздохнет;

То взглянет на небо, вздрогнет, Ко мне от ужаса прижмется, -- И вдруг сквозь слезы улыбнется. Был дик огонь ее очей;

Но, сердце кровью обливая, Ее улыбка роковая Огня их дикого страшней: Веселый знак дум ясных, чистых,

Улыбка на ее лице; Она -- как из цветов душистых, Венок на бледном мертвеце. Она молчала -- томный ропот

Ума броженье намекал; Но странный, непонятный шепот В устах дрожащих замирал. Она, казалось, устремляла

Всю память сердца к прежним дням, И вдруг мне руку крепко сжала, И молвила: «Ты любишь сам: Ты тронут был тоской моею!

Радушен, добр ты, вижу я, А добрым не любить нельзя! Будь счастлив с милою твоею! Но, путник, ей не измени;

Иль черные настанут дни, И сердце ум ее встревожит, И совесть страхи наведет -- И с горя, как моя, быть может,

Ее родимая умрет!» Тогда кладбище указала Она мне трепетной рукой И, запинаясь, продолжала

Рассказ печальный и простой: «Да! как моя! -- Ее убила, Убила дочь; но мне простила Моя родная: обо мне

Теперь, в безвестной стороне, Она всё молится... Ужасно Мне без нее на свете жить!- Как без приюта, в день ненастный,

Себя фиалке сохранить? И что? и как? Сама не знаю; А с той поры, как нет родной, Творится чудное со мной:

Я небывалое видаю, И, может быть, одна мечта! Но и природа уж не та: Хотелось мне убрать цветами

Родной могилу: что ж? в полях Ни травки -- снег! И я, в слезах, Бегу к реке, и над волнами Я вижу лед, -- и тайный страх

Кругом меня, как призрак, бродит. Вот полночь -- а не месяц всходит! Взгляни -- пожар на небесах! И всё не так, как было прежде!

Но, путник, ты моей надежде Не изменишь... Страшней всего С ним розно жить -- пришли его! Спроси, зачем он любовался

Моей девичьей красотой? Зачем, жестокий, издевался Над бесталанной сиротой? Когда ж настанет день отрадный!

Когда же друг мой ненаглядный Приедет к нам -- и с женихом Я стану под святым венцом! По нем, с утра до поздней ночи,

Тоскует сердце; плачут очи. Он дал мне слово; для чего Так долго, долго нет его? Я не хочу тоски умерить:

Беда -- мне сердце разуверить! Но быть за ним мне суждено. На прошлых святках я гадала; Кольцо под песни вынимала,

И -- как по бархату зерно, Зерно бурмицкое катилось; Как с алым яхонтом оно, Катяся, вместе очутилось, --

Мне вышла песня. Также я На месяц в зеркало смотрела: Но тмился он, и я робела; В нем будто черная змея,

Клубясь, к себе меня манила; Бежать я бросилась домой, От страха зеркало разбила, -- И кто-то всё гнался за мной!

Нет, не венчаться мне! Могила, Могила ранний мой удел! Мой светлый призрак улетел, И смерть меня бы не страшила,

И сладко б я в земле сырой Уснула, здесь, с моей родной! Но, путник, как не ужаснуться? Придет пора нам всем проснуться;

Священник говорит: пойдут Все из гробов на Божий суд! Как там без друга я предстану? Меня сожжет моя вина!

Но боле за него страшна Мне грешных доля. Ни обману, Ни лести хитрой места нет В стране святой, где вечный свет.

О, если можно, пусть за друга Его забытая подруга Горит одна!..» И дикий взор

Стремился к небу. Страх, укор, Любовь, молитва в нем пылали; Но мрак таинственной печали Исчез , -- и с новою мечтой

Она как будто бы очнулась, Откинув кудри, улыбнулась, И, с торопливостью живой, Краснея, шепотом сказала:

«Ты не поверишь, я слыхала Здесь от одной ворожеи, Что мертвые гроба свои В глухую полночь покидают

И всюду бродят и летают. О! к белокаменной Москве Тогда б и я, в полночной мгле, С кладбища к милому носилась,

Не с тем чтоб мне ему пенять, Не с тем чтоб друга испугать: Я б в невидимку обратилась, Дышала б в тишине ночной,

Как ландыш на полях весной; Я б томным ропотом сказала: «Не бойся, милый, это я, Всё неразлучная твоя!» --

И тихо бы являться стала, Не бледным, страшным мертвецом, Холодной тенью гробовою, Но в виде радостном моем,

Собой румяной, молодою И с темно-русою косою -- Как перед ним я вечерком, Бывало, пела и плясала

Или тайком к нему бежала С клубникой, с свежим молоком. Но если я и за могилой Гонима тайною судьбой --

Когда забыл меня мой милый И счастлив он теперь с другой, -- Я б мести ярой предалася, Взыграло сердце бы мое,

Как острый пламень вкруг нее Я б трижды, путник, обвилася!..» И голос замер на устах. Взбунтована мечтой ревнивой,

Она дрожит; в ее очах Сверкает блеск любви строптивой. Невольно разделял я с ней Души угрюмое волненье.

Был страшен мрак ее речей; Но быстрый призрак прежних дней Вдруг озарил ее смятенье, -- Так ночью бурною волна

Кипит во мгле и с пеной хлещет; Проглянет месяц -- и она Опять, мятежная, заблещет. «Но ты жестокою меня

Не называй, о путник! я Уловкой злою на разлуку Осуждена, быть может, с ним, -- Пойми ж мой страх и сердца муку!

Он мой, он должен быть моим -- Порука Бог! Я не рабою На труд тяжелый рождена, Хоть в низкой доле, хоть бедна...

Но то не горе, что судьбою Родным полям возвращена: На них цвела я без кручины, Чиста, как ручеек долины;

Был светел день, отраден сон, Не знала слез. Явился он: Пропало всё! Родня, чужие, Все мне пеняют, все бранят!

Когда б ты знал, что говорят! Крестьянки грубые, простые Со мной встречаться не хотят! И правда их: не та я стала,

Какою прежде я была: Печаль мне на сердце напала, И тьма все думы облегла! Что вижу я -- не замечаю!

Что скажут мне -- я забываю! Мой ум лукавым отравлен! Мне жизнь мерещится как сон! Но то, что мне, бывало, милый

Тихонько говорил, -- ту речь Умела я какой-то силой В туманной памяти сберечь. Его речам -- хоть им не сбыться --

Как в душу мне не зарониться!.. Берет ли смех, томит ли грусть, -- Я всё твержу их наизусть, И затвердила слово в слово;

И всё мне в них как будто ново. Там, в роще темной, при луне, Вот что сказал неверный мне: «Зачем, в деревне расцветая,

Моя лилея полевая, Несешь ты нужду и труды? Мила ты, прелесть молодая, Светлее утренней звезды!

Не знаю сам, но я тобою, Прекрасный друг, обворожен! С тобой не перстнем, а душою, Моя невеста, обручен!

Люби меня!..» -- И я любила! Забыла я отца и мать; Девичью совесть погубила, В Москву хотела с ним бежать;

Но не Москвой с ее весельем И не жемчужным ожерельем Меня красавец обольстил. Скажи: нет, он не изменил?

Бывало, только тень ночная Оденет дальний небосклон, Замолкнет песня плясовая, И все пойдут на тихий сон, --

А я, украдкой от родимой, Бегу одна в лесок любимый. Но в тот лесок ходила я Не с тем чтоб слушать соловья,

Не с тем чтоб небом любоваться, Когда в нем звезды загорятся: В сени берез, во тме ночей, Моя звезда, мой соловей --

Всё он один! -- И как, бывало, Как сердце билось, замирало, Когда, в полночной тишине, Я жду его, дохнуть не смею.

Дрожу, то вспыхну, то хладею -- И он идет! -- И, как во сне, Исчезло всё! -- Стыдом, тоскою Я с той поры сокрушена;

И все смеются надо мною; И я -- Безумной названа. Но если б то, что миновалось, Опять к нам, бедным, возвращалось, --

В груди стеснила б я тоску, Мой стыд и горе утаила -- И, страх сказать духовнику, Опять бы в рощу я ходила!»

И, покраснев, она лицо Рукой стыдливо закрывала И долго молча целовала Ее сгубившее кольцо.

Но вдруг, окинув беглым взглядом Дорогу, даль, кладбище, храм, -- Она вздрогнула; слезы градом Катились по ее щекам,

И буря тайного страданья Волнует грудь сильней, сильней -- Как будто ангел упованья, Мелькнув, навек простился с ней.

И молвил я: «Ты убиваешь Себя напрасною тоской. Он жив, он будет здесь -- с тобой! О чем же слезы проливаешь?»

-- «Нет, путник добрый, нет! поверь: Когда б я знала, что разбойник... Что прорубь темная... что зверь... Что нет его... что он покойник...

Так что же? Золотым венцом Нельзя венчаться с мертвецом, -- Но я бы с ним не разлучилась: Я б в белый саван нарядилась,

Тихонько в гроб к нему легла -- Навек моим бы назвала! У Бога правда -- не земная! Его закон -- любовь святая;

А я без слез не знаю дня. Отрада сердцу за могилой! Ты мне сказал, что жив мой милый? Он жив, хорош -- не для меня!

И может быть, давно с другою Злодей смеется надо мною! И страшно мне, что, может быть, Его не стану я любить!

На белом свете мне скитаться Зачем? томиться, горевать, В укорах совести бояться То позабыть, что вспоминать

Так мило мне. -- Заря ль алеет На радость всем, -- а я проснусь И жду его -- и не дождусь, И всё кругом меня темнеет;

Ночные ль звезды зажжены, И томны очи я закрою, -- Но мне и сонной нет покою... Какая ночь! какие сны!

То на коне его видаю; Бегу за ним -- не догоняю! То между им и между мной Овраг с тернистою травой.

Но, путник, ах! всех снов страшнее Мой вещий, мой последний сон: Под ивой темной, вижу, он Со мной один -- милей, нежнее,

Нет, никогда он не бывал, И как божился, как ласкал! Я в нем жила! я им дышала! Но, лишь к груди его прижала --

В могилу он столкнул меня, -- И тма кругом! -- но зрели очи Все ужасы подземной ночи. С тех пор на смерть проснулась я.

Молися, путник!» -- и дрожала Она, как лист, и мрачный яд Опять затмил бродящий взгляд. Она внезапно с камня встала

И быстро кинулась в сугроб. «Я гибну! я горю! -- вскричала. -- Он жжет меня, мой душный гроб!» Я к ней стремлюсь; она трепещет,

Часовню кажет мне рукой, Где образ девы пресвятой, Лампадой озаренный, блещет. «Идти не смею я одна --

Мне кто-то шепчет: ты грешна!» И пред стеклянными дверями, Как снег бела и холодна, Она простерлась со слезами,

Молитва бродит на устах; Но как ее ни мучил страх, Как грудь тоскою ни теснилась -- Она, страдалица, молилась,

В тревоге сердца своего, Не за себя -- а за него! Тогда дорожка перед нами Вдруг осветилась огоньком,

И вот крестьянка с фонарем Идет поспешными шагами За поселянкой молодой. Она страдалицу искала,

Ей погрозила и сказала: «Поди, Безумная, домой; Поди скорей!» -- и та небрежно Встает и, голову склоня,

К селу тропинкою прибрежной Пошла и -- скрылась от меня. О, сколько черных дум теснилось Невольно в грудь! как сердце билось!

«Один позор, -- воскликнул я, -- Теперь награда здесь твоя! И ту, которой дни светлели, Кто, как младенец в колыбели,

Поверила земной любви, -- Страданью люди обрекли; За чувство, на небе святое, Она несет стыда ярмо,

И уж прожгло чело младое Безумья страшное клеймо!» Но между тем уж исчезало Мерцанье северных огней,

И небо синее блистало В полночной красоте своей. Мелькают звезды, месяц всходит; Он блеск серебряный наводит

На снег окружный, на леса; Всё неизменны небеса, Всё та ж нетленность, та ж краса. О, если б вы, страстей волненья,

Как метеор, как сновиденья, Могли следов не оставлять; А сердце, позабыв мученья, Для новой жизни расцветать!..

Но вы -- ничем не отразимы, Безжалостны, неукротимы! Промчитесь вы, когда оно Уже навек умерщвлено.

Простяся с пышною Москвою, Чрез то село я проезжал, Где с поселянкой молодою Зимой минувшей горевал.

Кладбище было недалеко; Уж летний вечер пламенел, И сельский мальчик, черноокой, В тени берез играл и пел;

Он незабудки с васильками На свежий дерн, резвясь, бросал И мне чуть внятными словами На мой вопрос об ней сказал:

«Ее вот здесь похоронили; Тужить не велено об ней; Теперь бедняжке веселей! Мы, дети, все ее любили.

Она кого-то всё ждала, Не дождалась -- и умерла».