Вначале смертный быв в объятиях природы, Отвергнул житие любезнейшей свободы, Приятной пищей он питаться не хотел, И нежности ее драгие все презрел:
Питала как его пресладкими плодами, Поила чистыми из недр своих струями, И, усыпив его под тенью древ густых, Печали не дала ниже в мечтах ночных.
Являла новые всяк час ему забавы, Прекрасные луга, долины и дубравы; Гуляя по лесам, играя в рощах с ним, Бодрила нежный дух веселием драгим.
Хоть не было у них огромныя музы́ки, Напевом сладким птиц они сзывались в лики. Не знал сей человек тогда: что за печаль? И нужда для него на свете в чем была ль?
Он беспредельною свободой наслаждался, И в недро естества он в неге к сну склонялся; Натурой был от сна к забавам возбужден, И к новым красотам он ею был веден,
Где в теле и в душе была царицей вольность, Довольство в житии, естественная стройность, Которой человек щедроту пренебрег, И к общежитию стесненному прибег.
И тем-то потерял свободу он драгую, Плод горести вкусил, печаль и скорбь презлую, И нужды многие в сообществе узнал, И жизнь он растворять печалью начинал;
Познал он тесноту, познал тогда неволю, И тщетно возвращал уж невозвратну долю. Он, скуку и печаль зря в новой жизни сей И видя обще зло от участи своей,
Вздохнул, задумался, изыскивать стал средство, Чем можно утешать печаль свою и бедство. К отраде изобрел в дни смутные Орфей Приятной арфы тон чудесный с первых дней.
Служило мало то посредство к утешенью, И прежних всех забав бесплодно к возвращенью. Покою мало днем, в ночи не много сна! Что ж? Бахус приобрел от скуки вкус вина.
Искал его везде, и много в том трудился, Чем от снедающей он скуки свободился. Он новый способ всей вселенной показал, И радость в нем на час он опытом узнал,
Что служит хмель его к забвению печали, Которую в градском жилище причиняли. Мы новиной сию докажем старину. Чем в большем рабстве кто, тем склоннее к вину,
Чем более из нас теснится кто в неволе, От грусти завсегда тем пьет вина он боле; От грусти, говорю, что слышал я не раз, Когда, напившись пьян невольник чрез приказ,
Он оправдать себя перед начальством тщился, Что он от грусти пьян бесчувственно напился. Он тем надеется печаль свою смягчить И горести свои несносные забыть;
Но тщетно падший он достигнуть мнит свободы, Спокойства и забав, нам данных от природы. Я речь, красавицы, простреть желаю к вам! Вы можете теперь служить примером нам:
Румянцем красите свое лице прекрасно, Тем тратите лица природный цвет напрасно; На вас румянца жар естественный горит, Но смесь румян его снедает и тушит.
Так скукой человек во обществе стесненный, Нам кажется вином на время ободренный. Он смел на краткий час и весел от вина, Летает мысль, от уз избавившись, вольна́,
Румянца нежный цвет в лице его играет, И бледность щек его внезапно расцветает. К забвению тоски вино он бедный пьет, К рождению забав другой стакан нальет,
И скоро от него веселие прибудет, Что грусть и радость всю и сам себя забудет. Склонился и уснул утешен от вина; Но что сей весельчак, проснувшися от сна!
Встал пасмурен лицем, не чувствуя прохлады, И видя прежню жизнь, лишается отрады: Он в сердце чувствует своем безмерный жаль, Где зляе прежних дней грызет его печаль,
Нет бодрости уже, и губы посинели, Вчерашний цвет опал, и щеки побледнели. Где шумных сборище, там сущий зрится ад; В Америке вино чтут жители за яд,
Исполненных вином за бешеных вменяют, И как на фурию со ужасом взирают: Со страхом зрят на то, что яд без страха пьют; К сей муке произвол они чудесным чтут.
Хоть можем мы сей яд привычкою умерить, Но опыт иногда в том может нас уверить, Что если б человек дошел до зрелых лет, Воспитан в трезвости, где винных питий нет,
И если бы дерзнул уж в летах совершенных Вдруг столько выпить он крючков обыкновенных, Сколь много пьяница до положенья пьет, То мню, что от того, конечно, он умрет.
Преславно Персия натуре подражала, Умеренность в питьи и в пище наблюдала. Кир в Мидии вино за яд смертельный счел, Когда на пиршестве у деда он сидел;
Против обычая страны, где он родился, Зря мидян шумных вдруг и деда, удивился, Которому стакан наутро пить подав, Что не отведал сам, пред светом вышел прав.
Блаженны, где вина и роскоши не знали! Посредство ли сие к забвению печали? К рождению забав нам служит ли оно? Свободу ль возвратит утраченну вино?
Веселье древнее вовеки не возвратно, И время дней златых не прийдет к нам обратно, Лишь здравие вредим излишним мы вином, И производим жизнь короче дней числом.
Коль трудно возвратить, утратив раз, свободу, И отчужденную присвоить вновь природу! Всяк выпивши сего до полпьяна питья, Что бодрость возбудит, то в том не спорю я,
Что тем произведет он радость натуральну; Но тут же он на мысль приводит жизнь печальну, И в сердце слышит глас утраты дней златых; Волнуясь посреди движений тайных сих,
Возжженна кровь кипит, дух радостью бодрится, То ноет в некий час, то в тот же веселится, То в жалость входит вдруг, не зная сам о чем, И думает легко в отваге обо всем.
Затем-то на предмет велик и запрещенный, Стремится пламенем питья сего возжженный. Коликая вражда бывает вспалена Между сосед своих и ближних от вина,
Коль часто злобные горят в пиянстве ссоры, Коль бедственны шумят между друзей раздоры! Всегдашный опыт зрим, всегдашный зрим пример: В пиянстве человек лютейший самый зверь.
В мятежной жизни сей мы зрим по вся минуты, Кто агнец в трезвости, тот в шумстве тигр прелютый. Не можно погасить сего огня ничем; Сия вода одна лишь может жить с огнем.
Ни ревность, ни труды, ниже усердна служба, Ни верность, ни любовь, ниже любезна дружба, -- Возжженной от вина вражды не утушит; Пронзен докажет то от Александра Клит.
О дом, откудова болезни и печали, И плач с рыданием далече отбежали, В котором нет скорбей, ни страха, ни забот, И где презренна смерть так равно, как живот!
В тебе возопия, безмерное пиянство Рождает всякий день неистово буянство! В тебе законов нет, разбору, ни чинов, Но равенство у всех без строгости оков;
Где увещания чинятся не словами, Но посреди лица толсты́ми кулаками: Выходит из тебя не малое число В полунощной тени устроенных на зло,
В тебя вступают все свободой одаренны, Выходят из тебя веригами стесненны! Кто робок в мятежах, в убивстве и в войне, Тот ищет смелости во вспыльчивом вине.
Кто с склонностью на свет к убивству не родился, Напившися его, на всяко зло стремился. Иной, что пил вино, чрез то злодеем был; Иной, чтоб оным быть, его нарочно пил.
И тем-то, кто дела опасны начинает, Для смелости вина на первый раз вкушает. Я чаю, что Икар его довольно пил, Когда он прелететь широко море мнил;
И тем великую отвагу принял вскоре, Что взнесся высоко, пал, солнцем тая, в море. Когда б с опасностью пониже полетел, Достиг бы, может быть, к концу и уцелел.
Для смелости Колумб, я чаю, упивался, Когда он новую страну найти старался; Невинной простоте нанес немало бед, Свирепства своего оставил вечный след.
Он по трудах едва успел сойти на сушу, Простую стал терзать и неповинну душу: Опасны принимал и тяжкие труды, Чтоб ярости своей посеять там плоды;
Он вольности лишил, и век смутил блаженный, Лишил того других, чего был сам лишенный. Коль и́нных и себя сокровища лишил, И в тесных бытие пределах заключил,
То пьянством услаждать был в нужде огорченья, И тяжкие свои смягчать вином мученья, Что тихо должен он терпеть в своей стране; Но можно наблюдать умеренность в вине.
А вы, пияницы! Возляжьте и проспитесь, Погребены вином и крепким сном, проснитесь, Познайте вы проснясь, коль радость вам кратка. Пробудка столь тяжка, дремота столь легка.
Слипаются глаза, вином отягощенны, Трясутся бледные едва оживши члены; Вы пасмурны лицем взираете на свет. Еще ль охота вас к забаве сей влечет?
Вы видите в нем вкус; вы видите прохладу. Какую вы нашли с похмелья в нем отраду? Я слышу голос ваш: «Ох, голова болит! И жажда адская всю внутренность томит!»
От лишнего питья и частого отстаньте, И льститься мнимым сим веселием престаньте, Здоровья и своих дней всуе не губя, Печали позабыв, чтоб не забыть себя.
Cookies on Poetry Cove