Тактика | «На днях прошедших я Каиля навестил...»

На днях прошедших я Каиля навестил, И для чего? он мой книгопродавец был. Нередко у него пространные анбары Хранят безделицы и вздорные товары.

«Я книгу новую, -- сказал он мне, -- достал, Для смертных нужную, достойную похвал; В ней с мудростью цветы красот соединились, И сто́ит, чтоб по ней все смертные учились.

Мы счастье чрез нее возможем основать, Зовется «Тактикой», изволь ее принять». «Как «Тактикой»? а я досель сего названья Не знал, не знал равно его знаменованья».

Но мне в ответ Каиль: «Название сие Имеет в Галлии от греков бытие И значит самую науку превосходну, По преимуществу науку бесподобну,

Высоких разумов и знатных всех мужей Желанья совершить нетрудно можно ей». Купил я «Тактику» и чтил себя блаженным, Мня способ в ней сыскать, как быть мне совершенным,

Чтоб век мой продолжи́ть и горесть усладить, Умерить прихоти и мысли просветить; Чтоб необузданны желания и страсти Рассудка здравого подвергнуть мудрой власти;

Чтоб должну честь являть и справедливость всем, Однако чтоб не быть обмануту никем. Так мня о «Тактике», от всех я удаляюсь, Прилежно чту ее и в том лишь упражняюсь,

Дабы на память мне сей книги смысл познать. Друзья! наука то, как ближних умерщвлять. Узнал я, что монах, особа толь святая, Селитру с серою смешав и растопляя,

Нечаянно для нас злой порох изобрел И, опалившись им, он больше почернел. Узнал я, что ядро, чтоб ниже опуститься, Так должно вверх сперва немного устремиться,

И что из медных жерл в минуту смерть летя, Параболу своим полетом начертя, Двумя ударами, которы зверски руки Направят с хитростью другим на злостны муки,

Сто синих автомат, расположенных в строй, Опровергает вдруг и рушит в прах земной; Ружье, кинжалы, меч, штыки остроконечны И все орудия, хотя бесчеловечны --

Всё хорошо для нас, и всё к добру ведет, Полезно всё, когда что колет и сечет, Подобных нам самим искусно убивает. По сем ночных воров писатель представляет,

Что чрез подземный путь, не бивши в барабан, Всегда молчанием скрывая свой обман, Мечи и лестницы неся чрез тьму густую, Нечаянно мертвят там стражу всю ночную.

На стены города в безмолвии восшед, Где спят все жители, не опасаясь бед, Их домы рушат в прах огнем или мечами, Мужей и чад мертвят, ложатся спать с жена́ми

И, утомясь потом от ревностных трудов, Чужое пьют вино при грудах мертвецов. Назавтрее во храм с усердием стремятся, Хвалу воздать творцу за подвиг славный тщатся,

И по-латыне песнь молебную поют, Защитником его себе достойным чтут, Что без руки его, вещают все неложно, Взять город и сожечь им было невозможно;

Что грабить, убивать никто б из нас не мог, Когда б не помогал нам в том всещедрый бог. Я, странно поражен наукой толь хвалимой, К Каилю побежал, и, ужасом теснимый,

Немедленно сию я книгу возвратил И, с гневом понося его, проговорил: «Поди, о сатанин книгопродавец лютый! С твоею «Тактикой», не медля ни минуты,

В жилище, где де Тотт продерзости пример, Где в Саваофово сей имя изувер Ведет махометан в Исусовы пределы И, пушек множеством покрывши Дарданеллы,

Их учит убивать Христов носящих крест. Поди к трофеям ты кровавых оных мест, Где гневный виден след Румянцева, Орлова, Поди к рушителям Бендер или Азова,

Иль паче к Фридриху стремись ты с книгой сей, И будь уверен в том ты мыслию своей, Что лучше знает он сей правила науки. Не сочинитель твой на злейши смертных муки,

Но самый сатана его тому учил. В науке сей его примером свет почтил, Как смертных убивать и кровию их мыться: Евгений и Густав не могут с ним сравниться.

Поди, я признаюсь и истинно не лгу, Что я тому никак поверить не могу, Чтоб человек (когда, минута неизвестна) Исшел из рук благих зиждителя небесна,

Дабы всевышнего толь дерзко озлоблять И столько ярости и странных дел являть. Мы без оружия, лишь с десятью перстами, Не созданы, чтоб век свой прекращали сами:

Необходимостью и роком злых времен Уже он без того довольно сокращен. Песчаной пены сок, дитя подагры злое И множество мокрот, в кремень пото́м слитое,

Что страшной каменной болезнию зовем, Чахотки разные, и жгуща скорбь огнем, И прочих тысящи недугов злых и бедствий, Обманы, клеветы, творцы печальных следствий --

Иль мало горестей влекут на шар земли, Хотя б военной мы науки не нашли? От Кира до царя, что в лавроносной славе Соделал Лентулов* собой в своей державе,

Я ненавижу всех героев имена, Пусть хвалят их дела, пусть славят времена; Что до меня, от них со страхом убегаю И к черту самому в жилище посылаю».

Толь смело говоря, увидел я в углу, Что острый молодец внимал мою хулу. Мундир его имел два точно эполета, Сколь чином он велик, то знак, или примета.

Смел взор его, однак не лют, спокоен, мил И качества его души в себе носил. И словом, «Тактики» был это сочинитель. «Я знаю, -- мне сказал премудрый сей учитель, --

Что для филозофа толь престарелых лет, Как ты, что весь себе друзьями числишь свет И жизнь спокойную всему предпочитаешь, Войны кровавые, трофеи презираешь,

Жестоким кажется закон науки сей И отвращение родит в душе твоей. По правде, ремесло мое бесчеловечно, Но крайню ну́жду в нем мы чувствуем, конечно.

Чрез меру зол рожден на свете человек: Злой Каин братнюю свирепо жизнь пресек. И наши братия сарматы, визиготы, От стран донских с собой приведши сильны флоты,

Секванских берегов не смели б разорять, Коль римску тактику мы лучше б стали знать. Я храбрым воином рожден, сам воин равно, Стараюсь правила предписывать исправно;

Не ближних разграблять, но сохранять себя. Мой друг, ужели то противно для тебя, Что тщатся изобресть тебе в защиту средства? Спокоен будешь ли, не ощущая бедства,

Когда твои поля, и дом, и всё, что в нем, Нечаянно сожжет свирепый готт огнем? Надежными твой скот храниться должен псами, Чтоб не был расхищен на пастве он волками.

Есть, без сомнения, законные войны́, И злом не все дела геройски почтены; Ты сам, как говорят, средь тишины, покоя Пел громки действия Беарнских стран героя*.

Он право защищал рожденья своего; Он прав, виновны все противники его. Пусть говорить о сем герое перестанем, Но дня Фонтеноа ужель не воспомянем,

Как легион солдат британских ободрен Толь смело чрез полки французских шел знамен? Счастливый весельчак! Ты колкими речами Внутрь града вел войну с учеными умами,

Привыкши с прочими Госсену* обожать. Ты шел в театр, дабы с ней взора не спускать, Иль дарования ты игроков и свойства По воле там судил, не зная беспокойства.

Но ты, и весь Париж, и, словом, весь Парнас, Что б сделать вы могли чудесного для нас, Когда бы Людови́к особой сам своею Не поспешил на мост Калонны в страх злодею?

И те, что гроша два награды в день берут И кесарьми себя неробкими зовут, Когда б с британцами охотно не сразились, Которы к нам пришли, но в дом не возвратились?

Ты знаешь, кто, любя звук славы и похвал, С тремя лишь пушками победу одержал; Нам кровию она доставлена Граммона, Разумного Лютто и юного Краона.

Но ваших шумное соборище голов Гремело между тем сложением стихов Или, подвеселясь, с насмешкою презлою Ругаться шло в театр «Меропой», «Сиротою».

Коль Марс и Аполлон оружие берут, Коль церковь, двор, места судебны брань ведут, Саббатьер и Клеман* в углу, но при отваге Противу лучших муз воюют на бумаге;

Позволь, чтоб и солдат науку ту хвалил, Что славу Франции и крепость наших сил Чрез многи времена собою ограждает И граждан мирное спокойство утверждает».

По увещаньи сем Гюберт мой умолчал. Умолк и я, и, что ответствовать, не знал. Я силе здравого рассудка покорился, Что выше всех наук война, с ним согласился.

И что, Бурбона он с Байярдом* описав И сча́стливым пером их мысли начертав, Достоин есть, чтоб был он делом предводитель В науке, коей он лишь умственный учитель.

Но я откроюсь вам, что я молюсь всегда, Чтоб не было такой науки никогда, Чтоб правда в мир ввела спокойствие желанно, От римского попа гонимо и попранно.