Неизгладимыми строками
я вышил исповедь мою,
легко роняя над шелками
воспоминаний кисею.
В ней тюль Весны, шелк красный Лета
шерсть Осени и Зимний мех,
переплетенье тьмы и света,
грусть вечера и утра смех.
Здесь все изысканно и странно,
полно утонченных причуд,
и над собою неустанно
вершит неумолимый суд.
Здесь с прихотливостью безумий
во всем расчет соединен,
и как в безмолвьи вечном мумий,
смерть стала сном, стал смертью сон.
Здесь все учтиво так и чинно,
здесь взвешен каждый шаг и жест,
здесь даже бешенство картинно,
и скрыт за каждым словом крест...
Но смысл, сокрытый в гобелене,
тому лишь внятен, в том глубок,
кто отрешенных измышлений
небрежно размотал клубок,
и в чьей душе опустошенной
стерт сожалений горький след,
кто в безупречный триолет
замкнул свой ропот исступленный,
кто превозмог восторг и горе,
бродя всю жизнь среди гробов,
для истлевающих гербов,
для непонятных аллегорий.
Кто, с детства страсти изучив,
чуть улыбается над драмой,
и кто со Смертью, словно с Дамой,
безукоризненно учтив; --
и для кого на гобелене
весь мир былой отпечатлен
кто, перед ним склонив колени,
сам только мертвый гобелен.