Да, ты не знал любви, но полный умиленья,
не грезы сладостной ты жаждал, а виденья,
и, падая не раз средь горнего пути,
ты жаждал не в слезах, а в звуках изойти!
И видел я не раз, пылая злобой адской,
как на твоем челе звенел колпак дурацкий,
наброшенный рукой завистливых друзей,
но верь, ты в этот час мне был всего милей!
Ты претворил лучи в созвучья золотые,
что заклинания в себе таят святые.
Поэта-Ангела в тебе зажжен восторг,
ты Ницше плачущий, поющий Сведенборг!
Ты, мыслью ко кресту безумно пригвожденный,
не зная имени, склонялся пред Мадонной.
Пока смеялись мы, ты ради нас сгорал,
и в урну тихую свой пепел сам собрал.
Для нас, склонившихся в безумьи над пучиной,
Ты, свыше посланный, был почтой голубиной.
Пусть песни всех других для нас мгновенный плен,
кипящим золотом твой стих запечатлен.
Ты свергнул мир, смеясь, с неимоверной кручи
и распылил его в каскад живых созвучий,
и, вдруг изверившись, провидя всюду ложь,
ты превратил его в ритмический чертеж.
Ты встал над родиной, сияя и свиреля,
как над Ренатою виденье Мадиэля,
обвила грудь твою, безумствуя, она,
ты графом Генрихом очнулся ото сна.
И долго ты скользил в своей пустыне синей,
как одинокий серп, как сирота святыни.
Был свыше дан тебе в часы твоей тоски
один родимый взор с улыбкой сквозь очки.
Но вновь ты поднял взор в то царство, где, пылая,
восходят белые высоты Гималая...