Уж поздно... Вот слуга, дымя свечой своею,
Ведет меня в приют, избранный мной...
Я прохожу за ним неспешною стопой
За галереей галерею...
Ложуся на кровать, и вдруг со всех сторон
Резные львы в меня вперили взоры,
И тени пестрые ложатся вкруг на шторы
Готических окон.
В дремотном забытьи, исполнен суеверья,
Я жадно пью волшебный дар луны...
Вдруг шорох... так порой орел средь тишины
Теребит крепким клювом перья.
Чу, отдаленный гул... Я словно различаю
Удары дружные молотящих цепов,
Деревьев треск и звон тяжелых топоров...
Забыв отрадный сон, я ухо напрягаю, --
Гул ширится, растет, вот с грохотом катится,
Запряжена драконом огневым,
Перед окном моим громада-колесница,
И, тяжело дыша, змей изрыгает дым...
Промчалась... вот скользнул пронзительный свисток,
Как вопль отчаянья средь тишины могильной,
То -- поезд пролетел... и легкий ветерок
Развеял по лугам и стук, и дым обильный.
В ответ на гул ночной чуть дребезжит окно,
Под крышкой пыльною запели клавесины,
В портретах дрогнуло чуть видно полотно,
И покачнулися картины.
Дрожит бестрепетный охотник Актеон,
Диана губки поджимает,
Известка сыплется с карниза и окон
И чуть часов не разбивает...
И снова тишина... на потолке Молчанье
Сложило медленно два трепетных крыла,
И ночь, послав ответ на горькое рыданье,
Закуталась и спит, спокойна и светла...
Но сердце бедное не может спать, тоскуя,
Ему мерещится и свист, и шумный бег,
Как будто перед ним, рыдая и бунтуя,
Проносится еще один безумный век!