Мой взор прикован был старинною гравюрой, и был семнадцатый на ней означен век... Готических окон чуть брезжил сумрак хмурый в тот час, когда планет медлительный разбег,
и первый, бледный луч, блуждая за решеткой, на каменной стене, черневшей, словно снег на людной улице, отбросил контур четкий, зловеще удлинив рогов оленьих тень, --
и все двоилось там, меж окон посередке, везде, склонив рога, являлся мне олень. Все уносило там мечту к средневековью, вкруг знаки странные читал пугливый день,
и человеческой, горячей пахло кровью... Странным склепом мне казался тихий зал, и надпись, что была расписана с любовью, мой изумленный взор с усильем разобрал:
«Museum anatomicum, instrumentale»... Когда б со мною там, о Фауст, ты стоял, безгласным навсегда не стал бы ты едва ли!.. Не знаю, был то бред, иль страшный призрак сна,
но дыбом волосы от слов ужасных встали... Их черный доктор сам, Владыка-Сатана, казалось, начертал... Забилась грудь в тревоге, а в страшном зале том царила тишина,
и были те слова неотвратимо-строги! Но скоро разум мой с испугом совладал (лишь в первом приступе бываем мы убоги!..) И даже нравиться мне начал страшный зал.
Передо мною шкаф массивный возвышался, и в нем коллекцию ножей я увидал, нож каждый нумером своим обозначался, блестящих циркулей и много острых пил
в шкафу увидев том, я много изумлялся и, наконец, свой взор тревожно отвратил... О если б в этот миг, конец вещая света, Архангел надо мной нежданно вострубил,
я б меньше трепетал в день судного ответа! Казалось, надо мной глухой качнулся свод, направо от меня два чахлые скелета жевали яблоко, кривя и скаля рот,
меж яблони ветвей, злорадно извиваясь, висел проклятый змей, сгубивший смертный род, налево от меня, виясь и изгибаясь, две балюстрады вкруг тянулись, у стола,
где был раскинут труп, нежданно обрываясь. И был он весь обрит, и кровь с него текла, по камням медленно струясь и застывая, как стынет в сумерках горячая смола.
В меня стеклянный взор вперив и не моргая, застыл кровавый труп в ужасной наготе, все ткани, мускулы и нервы обнажая. Казалось мне, что был он распят на кресте...
раскинуты его, я помню, были руки... О, если бы на миг забыл я руки те!.. Казалось, морщили еще все тело муки... Как будто заживо он здесь изрезан был,
и замерли совсем недавно воплей звуки... Я, полный ужаса, над мертвецом застыл, не в силах оторвать от глаз стеклянных взора, и мнилось, что живой с умершим говорил.
Никто досель не вел такого разговора!.. А вкруг скелеты птиц, и гадов, и зверей (О, этот адский сонм я не забуду скоро!..) толпились, словно рать воскреснувших костей.
Ты зрел ее, пророк, бесстрашными очами, когда Господен зов достиг души Твоей!.. В кортеже дьявольском недвижными рядами сидели Чудища, и свет, скользя в окно,
удвоил их ряды гигантскими тенями!.. Скелеты важные, истлевшие давно, застыли вкруг меня в движеньях всевозможных!.. И было каждому по знамени дано.
О ты, страшнейшая из грез моих безбожных, о нет, тебя родил не смертный ум, сам ад!.. Не знает только он в веленьях непреложных ни сострадания, ни страха, ни преград!..
На каждом знамени иссохшего скелета немые надписи читал смятенный взгляд, на языке, что стал давно владыкой света. Гласила первая: «Nos summus -- umbra!..» Там,
за ней тянулася еще, прося ответа: -- «In nobis nosce te!..» За ней еще очам явилась страшная и вечная загадка: «Mors -- rerum ultima est linea!..» Но сам,
от страха трепеща, я все ж прочел украдкой: «Mors sceptra omnia ligonibus aequat!..» Как надпись ту прочесть в тот миг мне было сладко! «Nascentes morimur!» прочел на третьей взгляд...
Ее держал скелет оскаленный ребенка; когда же взор отвел в смущенье я назад, мне вдруг почудилось, что он хохочет звонко. Но все сильней заря пылала, и в окне
плясал пылинок рой, решетки контур тонкий яснел на каменной, заплесневшей стене; я снова бросил взор на мертвеца немого, и мысль безумная тогда предстала мне
(Хоть выразить ту мысль теперь бессильно слово!..) В его чертах я вмиг узнал свои черты и весь похолодел от вихря ледяного... -- «Чего дрожишь? Ведь мы -- одно, и я, и ты!»
Казалось, говорил мне труп недвижным взглядом и звал меня, презрев пугливые мечты, на этот страшный стол возлечь с собою рядом.
Cookies on Poetry Cove